Уэмо вышел к нам из-под деревьев. Лыжи с колокольчиками, огромная куртка из шкуры, шапка с меховыми хвостами. Бусы. Бубен. Бубен забрал потом кто-то из людей, я не запомнила, кто, но помню, что я не трогала его — а он исчез.

Ещё была маска. Расписное резное дерево, неожиданно яркое. Рыже-белые пятна, чёрные линии. Синие круги вокруг пробитых глазниц.

Ко мне вышел гость — потом он снял маску — и тогда гость исчез.

И Уэмо лежал в реанимации. Я видела эту койку, приборы. Обычная больница — не палата в Ложе для одержимых. При крупных больницах всегда дежурит служитель; этот служитель свидетельствовал, что гостя не было.

Я вдохнула глубже, пытаясь отыскать в себе воспоминание. Покрутилась на месте, как собака в попытках взять след. Снег бурлил под ногами, шептались кедры. Наверное, я просто сошла с ума. Гости не могут жить в масках. Гости не исчезают вникуда. Смешение духа человеческого и гостя есть одержимость, снимаемая лишь экзорцизмами и ритуалами. В человеческом теле гость всегда обращается чудовищем. То, что кажется человеком и рычит в эфире, выходит из леса и…

…и снимает маску. И всё заканчивается.

Да. Я просто сошла с ума.

Так я говорила себе, пока, спрятав рукавицы в карман и засучив рукава повыше, ковырялась в угольном сарае. Удивительно, но здесь, в пыли, грязи и полутьме, маска казалась даже ярче прежнего.

Синие глаза были жирно подчёркнуты чёрными полосами, клыкастая пасть растягивалась от края до края, кроваво-красный язык вывален на снежно-белый подбородок. Что бы за существо ни было изображено на этой маске, я его не узнавала.

Я погладила чешуинки резьбы и прикрыла глаза, сосредоточившись — и маска откликнулась на мою силу деревом.

Светлая вещь, сделанная руками доброго человека и хранящая в себе тень его намерения. Хорошая вещь.

Но ничего больше.

🜛🜛🜛

Маску я спрятала под куртку, а потом аккуратно стёрла свои следы из эфира. Только свернув на Крайнюю, я поняла, что сделала это зря: обычным людям недоступны эфирные следы, а для сильного служителя такое вмешательство — только повод спросить меня о том, что я пыталась скрыть.

Маска жгла грудь. Я проверила десятком способов и не нашла в ней ничего странного. Возможно, я смогу изучить её подробнее дома, и тогда-то…

Я шагала по Солёной, складывая у себя в голове черты будущего ритуала, и едва успела заметить на своём крыльце огонёк человеческой души.

Я замедлила шаг и нахмурилась. Погода портилась, над Дивноводным собралась тяжёлая мрачная туча — и на долгое мгновение мне показалось, что этот огонёк мне чудится; пустая фантазия утомлённого разума. Но чем ближе я подходила, тем больше нюансов и глубины обретало это свечение.

В Ордене есть небольшое внутреннее братство, служители ликами — они осваивают тонкое искусство чувствовать людей на больших расстояниях и отличать одну душу от другой. Их помощь часто бывает полезна полиции, они же обычно выступают наблюдателями за церковными службами и ведут свои странные записи о том, как меняется эфирный след того или иного прихожанина. Я никогда не училась этому специально и почти не запоминала, как тот или иной человек выглядит в эфире, — во всём Дивноводном я смогла бы уверенно отличить разве что Диму и Веру Павловну, — но сейчас мрачно вглядывалась в то, как сияет мой неожиданный гость.

Полиция? Кто-то из инквизиторов?

Свечение было ярким, но очень неровным: оно то вспыхивало слепящим белым, то тускнело до серости. Это свойственно людям чрезвычайно взволнованным и находящимся в состоянии глубокого беспокойства. Сам след я назвала бы неясным, со слабо сформированными контурами, но дать оценку этому мне было сложно.

Нет, это не был служитель, и особенно воцерковленным этого человека тоже назвать было нельзя.

Всё-таки не инквизиторы.

У калитки я сняла варежки и привычно ощупала запястья, не найдя на них браслетов — всё моё серебро утекло в ритуальный круг.

Я попросила эфир украсть звук моих шагов. Фонарь на веранде не горел, и крыльцо тонуло в тени дома. Я не ощущала металла… если этот человек из полиции, почему он пришёл невооружённым?

Я всё-таки подошла ближе и мгновенно расслабилась.

Сгорбленная фигурка сидела на веранде, на лавке под дверью, скрючившись и сгорбившись. Из-под ярко-красной шапки с помпоном торчал такой же яркий красный нос. Руки Соня спрятала глубоко в рукава.

— Наталья Алексеевна! — у неё дрожал голос и стучали зубы.

— Тебе повезло, — мрачно сказала я, отпирая дверь. — Я пришла раньше, чем ты отморозила уши.

— В-всё н-норм-мально…

Печь не успела остыть, и в прихожей было довольно тепло. Пока Соня возилась с тяжеленной шубой, я выпуталась из всех своих поддёвок, поставила чай, выставила на стол печенье.

У Сони волосы спутались и прилипли ко лбу, а ещё она безостановочно шмыгала носом и прижала к себе горячую кружку так, словно не смогла бы с ней расстаться даже под страхом смерти. Одутловатое от слёз лицо, красные пятна на щеках.

Я примерно понимала, о чём она пришла говорить, и ждала молча.

Наконец она выдавила из себя хрипловатое:

— Дядя умер.

Я прикрыла глаза. Проклятые рыбы всё-таки мне не приснились.

— Мне очень жаль.

Она кивнула, хлюпнула носом, но не заплакала. Так и сидела, глядя в свою чашку и ломая в пальцах печенье. А потом, собравшись с духом, сказала:

— Мама вас прокляла.

Я задумчиво макнула печенье в чай. У Сони лихорадочно блестели глаза. Бедный ребёнок.

— Наталья Алексеевна, она вас прокляла, — она повторила эта торопливо, так, словно думала, что я не услышала с первого раза. — Вам надо, наверное, что-нибудь сделать.

— А она умеет проклинать?

— Что-то умеет.

— Что-то — или проклинать?

Соня спрятала красный нос в чашку.

Я неплохо запомнила Анну Владимировну Черных — тем более что она была во многом похожа на Уэмо. Но она была видна в эфире, а ещё «девочек не водят по тёмным комнатам»; вряд ли эта женщина владела многими из местных мистических умений.

Орден не учит проклятиям, но нам, инквизиторам, иногда приходится вынимать из людей уродующие душу «подарки». Часто тот, кто создаёт такое, и сам не знает, что именно делает — это чистый порыв, чистая злая воля. Но можно, я думаю, сотворить такое и специально.

Если бы чем-то таким бросил в меня сам Уэмо…

Уэмо не сделал мне ничего дурного, а теперь и не сделает. Уэмо спас мне жизнь. Теперь он мёртв.

Как он мог умереть? Он воскрешал людей!.. Но воскрешение невозможно. И Уэмо…

Мысли путались у меня в голове, а Соня прятала взгляд в чае.

— Твоя мама. Она курицу зарезала? — суховато уточнила я.

— Нет! Нельзя творить ва-ко на смерти.

Я не знала, что точно вейцы называли словом «ва-ко», но согласно кивнула: вряд ли ради этого следовало брать на себя грех убийства.

— Она растолкла шишку… слова сказала. Это ведь вы выстрелили в дядю?

— Стреляла не я. Но, думаю, меня можно за это проклясть.

— Дядя велел никого не проклинать…

— Велел? Он приходил в сознание?

— Нет…

Она так и не смотрела на меня. Я смотрела на неё — глазами и не глазами, — и в материальном мире она дёргала носом, стараясь не хлюпать им слишком громко, а в эфире беспокойный огонёк её души метался и никак не мог определиться, каким ему быть.

Я ждала. Орден не велит навязывать людям решения; задача служителя — направить ищущего и помочь спрашивающему. Ударит ли Соня меня заговорённым стеклом, которым она уже изрезала себе в кармане все пальцы, или же решится на что-то иное, вес этого поступка будет лежать на ней.

Я почти поверила, что она не решится. Но она решилась. И спросила с мрачным ожесточением:

— Наталья Алексеевна… вы возьмёте меня ученицей?

Заметки Ильи Лыткина, стр. 81-84 черновика

[машинописные листы]

После беседы с Валентиной Петровной я, разумеется, не мог не заинтересоваться в том числе и исследовательской работой Владимира Олеговича и Володи Никитина.