— В некотором роде, — я скривилась. — Как думаете, он мог носить все бумаги с собой?

— Есть портфель в шкафу, — с готовностью откликнулся инспектор. — В нём, — Юрий Валентинович откашлялся, сверился с блокнотом и педантично перечислил: — носовые платки, три штуки, чистые; ручка шариковая синяя, ручка шариковая зелёная, карандаш простой; пустая кассета; фантики от конфет «Северные сказки»; мятая фольга, предположительно от тех же конфет.

Он действительно вот так описал всё в этой комнате?.. Господи помилуй.

Я попыталась вспомнить тот день в церкви. Я стояла у шкафа со свечами, потом Вера Павловна занялась поиском материалов для будущего обряда, и я отошла ближе к залу. Андрей Андреевич был ближе всех к двери и вышел первым. Лыткин… справа от входа, он ещё облокотился на парадный канделябр. Потом я протянула ему свои бумаги…

Он убрал их в карман. Да, во внутренний карман пальто. Если бы при нём была сумка, он бы не поступил так, верно? И не стал бы носить два экземпляра рукописи подмышкой?

Я вспоминала вслух, а Юрий Валентинович помечал что-то в блокноте. Потом моя мысль споткнулась, я замолчала, а инспектор задумчиво постучал ручкой о корешок блокнота:

— Как вы считаете, почему об этом не сказала Вера Павловна?

— Про машинку?

— Да. Я предположил, что он только набирал здесь письма, а блокнот и диктофон с записями о расследовании носил с собой.

Я взвесила про себя вероятности и признала:

— Возможно, она этого не заметила. Чувствование — это, м-м-м, не самая… основная специализация Веры Павловны.

Или же она предпочла умолчать. Или не сочла нужным заострить на этом внимание — весь посёлок знал, что Лыткин бродит здесь не просто так.

Я оглядела комнату внимательнее, теперь уже глазами. Комната как комната — плотно задёрнутые жёлтые шторы, лампа с зелёным абажуром на письменном столе. Наволочка в глупый цветочек. В шкафу — я открыла его, аккуратно взявшись за край платком, чтобы не заляпаться дактилоскопическим порошком, — наглаженные и накрахмаленные рубашки, франтоватая жилетка в огурцах.

На столе, помимо вытащенной мной машинки, стояла ещё и компактная шахматная доска. Должно быть, Лыткин сам с собой разыгрывал партии. Сейчас фигуры толпились на доске без разбора, пешки вперемешку с ферзями и турами, и только четыре коня — аккуратной колонной на краю.

— Давайте предположим, — Юрий Валентинович снова принялся натирать ручку, — что книга хранилась в комнате. Предположим, обе копии.

Я покачала головой.

— Лыткин слегка параноидален, — инспектор нахмурился, и я пояснила: — Он носил с собой ляпис и обереги от гостей, в современном мире это паранойя. На месте журналиста-параноика я бы хранила вторую копию отдельно.

— Или же он сразу отправлял вторую копию доверенному лицу.

— И звонил кому-то по вторникам и пятницам. — Я кивнула. — А когда очередного звонка не поступило, вам «анонимно» велели разыскивать пропавшего.

— Не такой уж независимый журналист, — Юрий Валентинович неприятно усмехнулся.

— А они вообще бывают?

— Как и честные полицейские, — он хохотнул и подмигнул мне. — Я ковырну почту и телефон. Но давайте продолжим. Один экземпляр хранился здесь. В день происшествия Лыткин не взял его с собой. Затем кто-то зашёл в комнату и забрал рукопись.

Это было вполне возможно. Эфир помнил многих людей, но различить их… увы, теперь это было выше моих сил.

— Возможно. — Я мазнула по чёрному порошку на столе: — И он не оставил отпечатков?

— И не вскрывал дверь. Пока не упоминайте это нигде, Наталья Алексеевна.

— Конечно. Про «анонимный источник» ничего узнать нельзя?

Юрий Валентинович покачал головой.

Я снова обвела взглядом комнату. Разорённая и душная, она приобрела мрачный вид, как будто хотела казаться сбывшимся дурным предсказанием. Лыткин задавал вопросы, на которые никто не хотел отвечать, а в день своего исчезновения якобы превратился в невидимку.

— Вы искали за пределами посёлка?

— Только здесь, — меланхолично отозвался Юрий Валентинович. Он что-то чёркал в блокноте перьевой ручкой. — Дальше проехал дорожный патруль. Не обнаружили ничего подозрительного.

Я кивнула и прикусила губу. Посетители гостиницы, журнал телефонных звонков, письма — всё это человеческие дела, пусть ими занимается инспектор. А служитель…

Служитель всегда может почувствовать в эфире недавнюю смерть, достаточно лишь подойти достаточно близко. Не для того ли нужны служители — чтобы заботиться о душах ушедших?

— Сообщите мне, если что-то обнаружите, — хмуро бросила я. Подтолкнула шахматную лошадку на чёрную клетку и сделала ход, лишённый всякого смысла за отсутствием партии.

Юрий Валентинович бросил на меня острый взгляд, а потом усмехнулся:

— И вы.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 38-41 черновика

[машинописные листы]

Есть в нашей обширной стране такие места, которые кажутся сошедшими напрямую с полотна живописца, мастера реалистической социальной живописи. Я уверен, что каждый мой читатель видел немало таких картин, а в школьные годы написал по ним десяток безэмоциональных сочинений: на переднем плане художник изобразил паренька, загоняющего во двор кур; за забором мы видим зеленеющую ботву; серое небо над крышами…

Представьте себе любое из самых заунывных таких сочинений, и вы представите себе село Чурово Тайнопольской области, малую родину пропавшего Евгения Рябова. Я прибыл сюда в середине весны, после полугода исследования архива и чертежей, чтобы поговорить с родственниками пропавшего мертвеца.

Чурово -- одно из тех самых вымирающих сел, которые все будто бы хотят спасти, одновременно закрывая последнюю оставшуюся в районе школу. Еще в конце прошлого века Чурово жило традиционным хозяйством, но теперь дела здесь идут довольно-таки плохо, и единственное, что здесь по-настоящему уверенно растет -- так это сельское кладбище, при котором даже нет своего служителя.

Как давно известно читателю, я журналист, а журналист -- это та собака, что умеет сотворить из частного общее, из общего частное, из рутины -- сенсацию, а из самой обыкновенной жизни -- проникновенную политизированную статью, созвучную заявлениям нужного кандидата. Я должен уверить, что говорю об этом без гордости. Всякое профессиональное умение можно направить в самые разные стороны, и не любая из них будет сочтена этически верной.

Вместе с тем важно помнить и о том, что тексты, которые мы пишем, всегда выполняют собственную работу. То может быть разная работа, но она обращена к человеческому иррациональному, к чувствованию и эмоциям. Вот, скажем, сейчас я сочиняю для вас книгу о журналистском расследовании с интригующей завязкой, и я, безо всякого сомнения, желаю, чтобы вы эту книгу прочли -- и больше того, прочли с интересом и удовольствием. Для того я выстраиваю свой текст по определенным законам, разбавляю сухие факты историями, существующими исключительно для развлечения читателя, перемежаю пафос иронией и стремлюсь закончить каждую главу некоей яркой деталью, какие в среде людей пишущих принято сравнивать с наживкой на рыболовецком крючке. Доверчивый читатель только и успевает, что открыть рот, как уже намертво прикован к разворачивающемуся сюжету.

Признаваясь во всем этом, я продолжу и дальше показывать вам детектив с драматическими поворотами и в меру харизматичным главным героем /по крайней мере, я надеюсь произвести именно такое впечатление/. Я сделаю лишь одно небольшое исключение, и в этой главе позволю себе отклониться от намеченной эмоциональной линии. Мне кажется критически важным подчеркнуть кое-что, что иначе будет совершенно утеряно в повествовании.

Все дело в том, что для расследователя такие истории часто похожи на увлекательную игру, головоломку, которую ты с большим удовольствием и азартом крутишь по вечерам, чтобы однажды, нащупав решение, получить ощущения близкие к эйфории. Вы можете помнить, какое настроение царило в том детективном клубе, где я впервые столкнулся с этим делом. Это совершенно естественно, это часть человеческой природы. Помимо того, нередко именно такой подход помогает распутать преступление, ведь и для криминального ума его злодеяние тоже бывает игрой.