А вот в то, что местные точно знают, что помогать уже некому, и прикрывают преступника — готова.

Юрий Валентинович пожевал губу, собрал свои бумаги, запер их в ящике стола. Его пальто висело на треноге, скромно спрятавшись в тени фикуса. Анастасия Максимовна сопроводила наш уход страдальческим вдохом и невнятным бормотанием; под этот аккомпанемент инспектор бодро сбежал вниз по лестнице. Я едва успевала подстроиться под его размашистый шаг.

— Славу подведём под условку, — сказал Юрий Валентинович, вежливо пропуская меня в дверях. — Здесь налево, срежем по тропинке. Условка, да. Чрезвычайные обстоятельства, трагическая случайность.

— Это моя вина, — негромко сказала я, зябко пряча руки в карманы. — Резкий выплеск силы.

— Но выстрелил из всех только он, — инспектор глянул на меня с отчётливой насмешкой, как будто я была его дурным стажёром. — А если бы ему на голову птичка накакала, и он бы пальнул с неожиданности, птичка была б виновата? Не-е-ет, Наталья Алексеевна. Если уж мужик взял в руки ружьё, он должен знать, что ружья стреляют.

Я покрутила эту мысль в голове, но не смогла решить, согласна ли с ней. А Юрий Валентинович безжалостно резюмировал:

— Сажать жалко. Но огнестрел парню больше в руки давать не надо. Запросим для него минималку, мама побегает, грамоты пособирает… ну, если Лыткина грохнул не он.

Юрий Валентинович как-то мерзковато хохотнул. Меня передёрнуло. Предыдущая, более формальная версия инспектора — зануда и формалист, — нравилась мне больше, чем вот этот циничный юморок. Хотя без него, наверное, в профессии и делать нечего.

Под ногами вязко чавкал размокший снег.

До самой гостиницы мы неловко молчали. Разумеется, комнату Лыткина обыскали в первый же день поисков, дверь и окно опечатали, а Юрий Валентинович забрал у сотрудников все ключи — и вот теперь нашёл их в кармане и снова галантно пропустил меня вперёд.

Мне пришлось немного поуговаривать его проводить меня сюда: сам Юрий Валентинович считал, что найти в гостинице уже ничего нельзя. И по первому впечатлению я была склонна с ним согласиться.

Полы были затоптаны, на дверной ручке, косяках, кружках и кое-где ещё по мебели чернели следы дактилоскопического порошка. Всю постель переворошили, в комнате сгустились запах затхлости и духота. Массивный чемодан тоже разобрали, вещи бросили в беспорядке.

— Вера Павловна любезно согласилась посмотреть для меня эфирные следы, — рассказывал Юрий Валентинович, лениво отклеивая от двери ошмётки бумаги с печатью. — Провела ритуал на серебряной тарелке. Ничего не обнаружила.

— Ясно.

Я не была уверена, что доверяю словам Веры Павловны, равно как и серебряным тарелкам. В нашей Ложе давно отказались от таких инструментов в связи с невысокой точностью.

Эфир хранил в себе множество отпечатков — мне пришлось напрячься, чтобы начать разделять их между собой. Много людей; один из них, хмурый и очень уставший, провёл в комнате около пяти часов и фонил раздражением и недовольством. Я предположила, что это был Юрий Валентинович, хотя точно узнать душу сейчас уже было нельзя. Заходили ещё и ещё люди, вещи приводили в беспорядок, и это, как всякий беспричинный хаос, беспокоило эфир. Я нашла и более старые следы самого Лыткина, но смогла заключить только, что комнату он покинул в неплохом расположении духа.

Глубокий вдох — медленный выдох. Потянуться макушкой к свету, позволить силе течь внутри тела. Осознать себя частью безграничного мира, крошечным фрагментом, одиноким камешком в огромной мозаике — раскинуть своё чувствование так широко, как только позволит ограниченное человеческое сознание.

— Ляпис, — сказала я, не открывая глаз. — В тумбочке, нижняя полка. Полная колба.

— Да, я её видел.

— Он носил её с собой, — медленно произнесла я. — В кармане.

Люди не имеют той же связи с ляписом, что и служители, но иногда используют его, чтобы засыпать дурное место или обвести кругом заболевшего ребёнка. Скорее предрассудки, но если слабенького гостя шарахнуть такой колбой по голове — по крайней мере можно успеть убежать.

— Ещё у него были обереги, — вспомнила я. — Много, больше пяти штук. Серебряные кольца на пальцах и один на шнурке на шее… здесь их не чувствую.

— Не находили, — подтвердил Юрий Валентинович.

Я не запоминала специально, что за ерунду носил Лыткин, но мне казалось, что у него были в том числе вещи по-настоящему хорошие, вышедшие из рук служителя. Так обвешаться защитами мог человек либо чрезвычайно мнительный, либо знающий, что поблизости бродят гости.

Лыткин расследовал «престраннейшие события, имевшие место в Дивноводном» — как-то так он выразился в тот день, когда мы с ним познакомились. Слово «престраннейшие» с тех пор приобрело для меня новую глубину.

— Ещё начертание, — хмуро продолжила я. — Любительский знак, довольно простой, но выполнен с большим чувством. Где-то…

Я по-собачьи повела носом, покрутила головой. След знака был почти неуловим, и жалкие капли моей силы утекали ручьём. Неужели теперь я не могу даже этого?

Но всё-таки я могла.

— …здесь.

🜛🜛🜛

Глиф был перерисован непрофессионалом с готового образца, без соблюдения порядка нанесения черт и с отчётливой ошибкой в одном из символов. Слабенькая штучка, скорее хулиганство, чем магия — но внутри неё хранился след большой человеческой страсти. Это была просьба о вдохновении в сочинительстве; сам знак, по легенде, придумал один писатель и поэт, ныне причисляемый к классикам.

Знак был процарапан иглой на дне печатной машинки — кофр с ней стоял под письменным столом. Я обтёрла ручку платком, вытащила короб на стол и откинула крышку.

Лыткин мог похвастаться новенькой портативной Этторе 3 в ярко-красном корпусе со встроенной корректирующей лентой. Крупный логотип, начищенная до блеска каретка. У машинки была раскладка-иностранщина, с непривычным расположением букв и литерой «i», но без «ё» и «ъ» и с половинным набором цифр и знаков пунктуации. Выпендрёж.

В кармане кофра лежала папка с чистыми листами и конверт с копировальными листами — все новенькие, без единого следа. Я заглянула в мусорное ведро под столом, но оно оказалось пустым.

— А где рукопись?

— Какая рукопись?

— Книги. Которую он писал.

— Хм-м, — глубокомысленно протянул Юрий Валентинович.

Взгляд из рассеянного стал острым. И я поняла, что рукописи у инспектора не было.

Я сняла стопор с клавиатуры и клацнула по букве «i». Звук клавиши разошёлся по комнате, как круги на воде — и срезонировал с многими тысячами других таких звуков. Десятками тысяч. Лыткин работал за ней, работал здесь, и работал много.

— Лыткин писал книгу, — пояснила я. — Не статью… именно книгу, этот знак — про литературу. Может, роман. Может, журналистское расследование, «престраннейшие события», «загадочная провинция». Он приехал сюда именно за этим, донимал местных жителей расспросами.

— Это мне известно.

— Он написал десятки страниц. Это помнит машинка, — я снова нажала на клавишу, и воспоминания о звуках водопадом рухнули на моё сознание. — Скорее всего, он печатал через копирку, видите? Регулятор на тройке, а лента совсем свежая. Такая сила удара нужна, только если печатать с копиями. Где эти копии?

И можно ли убить человека из-за книги?

Я снова клацнула по клавише. Ответ ясен, конечно: зависит от того, что в ней написано.

Предположим, всё своё серебро Лыткин таскал на себе. Как и записную книжку, как и диктофон, которого не могло не быть у журналиста. Но рукопись? И, судя по копировальным листам — по меньшей мере два экземпляра?

— Рассуждайте вслух, — предложил мне Юрий Валентинович. — Давайте подумаем вместе, коллега.

— Я вам не коллега.

— Вы признаётесь в подлоге документов?

Я посмотрела него с большим удивлением.

— В вашей телеграмме было сказано, что вы якобы работаете на Тайную полицию. Это делает нас коллегами.