Наверное, они надеялись, что я сама предпочту умолчать о своём поступке. Это был большой соблазн; но не больший, чем переложить всё это безумие с больной головы на здоровую.

В общем, мне не стоит ожидать от этих бесед многого. А с другой стороны…

Что я вообще хочу узнать?

Поручение Дорофеевой было крайне расплывчатым. «Составьте отчёт» — ну уж конечно не о методике сбора кедрового ореха, верно?

Тогда я всё-таки вынула свою верную тетрадь и нарисовала в центре очередного разворота большой вопросительный знак. Он быстро обрастал стрелочками и новыми вопросами: «рыбы?», «маска Уэмо?», «Сай-я-линь?», «инквизиторы?», «местные?» и ещё пара десятков других. Чем дальше я писала, тем больше у меня рябило в глазах: в таком разнообразии сложно понять, за что хвататься.

А потом я как-то вдруг сообразила, что из всех этих вопросов есть ровно один, который можно отнести к срочным.

Потому что, как известно, статистика неумолима: с каждым новым днём шансы найти пропавшего человека живым снижаются, пока не становятся неотличимы от нуля.

🜛🜛🜛

Инспектор уголовного розыска Юрий Валентинович Селивёрстов, ценитель перьевых ручек и большой знаток правил нумерации домов в населённых пунктах, важно занимал массивный стол в местной администрации.

Здание было в духе гостевого Дивноводного: с высокими арочными окнами, колоннами и мозаикой над входом и в проходной. Изображены здесь были, конечно же, рыбы, разноцветные и фантастичные на вид. Ни одна из них не была в точности похожа на моих рыб, но что бы я понимала в рыбах?

Администрация объединяла в себе секретариат, кассы, «кабинет картографирования» (ныне запертый), приёмную главы посёлка, которого снова не было на месте, а также бухгалтерию, место в которой и выделили приезжему инспектору.

Несмотря на важный вид Юрия Валентиновича, здесь он был на вторых ролях, а блистала и солировала крупная громогласная женщина с бульдожьими хваткой и брылями. Анастасия Максимовна повелевала поселковыми финансами и многочисленным поголовьем местных фикусов.

— …неоправданно! — сурово постановила она. Трубку телефона она держала двумя пальцами, отставив мизинец. — Этот договор мы закроем во втором квартале, и пусть только попробуют…

Я постучала в открытую дверь, привлекая к себе внимание. Пара минут многословных расшаркиваний — и я опустилась на стул напротив Юрия Валентиновича в тени пышно зеленеющего дерева, любовно установленного под отдельной розоватой лампой.

— Наталья Алексеевна, — инспектор важно сложил бумаги друг на друга и постучал ими об стол, выравнивая стопку. — Я планировал вызвать вас на завтра, но, думаю, смогу и сейчас выделить вам время.

— Да? — я так опешила от его наглости, что даже не сообразила возмутиться.

— Возникли вопросы к вашим показаниям. Серьёзные вопросы, — он строго на меня посмотрел. — Вы осознаёте, что идёт уголовное расследование? Создание препятствий следственным действиям является…

— И в чём же я препятствую?

— Вы утаили значимую информацию.

— Да?..

Он бросил на меня взгляд, полный глубочайшего осуждения и усталости умудрённого старца. Вздохнул. Подчёркнуто медленно пролистал свои бумаги, достал из них, очевидно, протокол нашей беседы — к слову, неподписанный. Я наблюдала за этим представлением с интересом.

Юрий Валентинович надел очки, снял с ручки колпачок и провёл пером вдоль нескольких строчек, сурово хмурясь.

— Вы сообщили, что пятнадцатого января около пятнадцати часов находились в церкви Дивноводного. Далее вы последовали к участку на улице Лесной, дом… к-хм… два, и находились там до восемнадцати часов и позднее. Однако, у меня имеются свидетели вашего пребывания в совершенно другом месте в шестнадцать часов. По моим источникам, вы посещали ванный павильон. Что вы можете сказать об этом?

— Хм. Не помню, чтобы вы спрашивали, ходила ли я куда-то ещё.

— Я расспрашивал вас о ваших перемещениях!

Я нахмурилась. На самом деле, я не могла с полной уверенностью ему возразить, потому что не помнила точно, о чём именно он меня спрашивал. Мы разговаривали не меньше пары часов, и всё это время у меня чудовищно болела голова.

— Всё отражено в протоколе!

— Могу я взглянуть?

Юрий Валентинович протянул мне бумаги. Я бегло проглядела страницы и вернула их обратно.

— Не вижу здесь своей подписи.

— На протоколах бесед не требуется…

— В таком случае их некорректно называть протоколами, — я развела руками. — Я к вам по другому вопросу, Юрий Валентинович. Лыткина так и не нашли?

Он пожевал губу, но всё-таки признал:

— Поиски продолжаются.

Я кивнула. Прошло пять дней. Вероятнее всего, на данный момент Юрий Валентинович ищет тело.

— Кто сообщил вам о его исчезновении?

— Наталья Алексеевна! Разумеется, я не могу вам этого сообщить!

Я вздохнула и вынула телеграмму:

— Я думаю, можете.

Видимо, это событие было достаточно неординарным, чтобы Юрий Валентинович надел очки. Карточку он разве что не обнюхал, а штемпели зачем-то посмотрел в свете, словно ожидал обнаружить водяные знаки.

Потом он просительно посмотрел на Анастасию Максимовну, и та, фыркнув, вышла «заварить чайку». Тогда Юрий Валентинович вернул мне открытку и признал:

— Это было анонимное обращение.

— Анонимное?

— Поступило вечером шестнадцатого января на имя главы уголовного розыска Силинска, — он пожевал губу. — Генерал взял под особый контроль, если вы понимаете, о чём я.

Я понимала. Ещё я понимала, что шестнадцатое января было пятницей, а телефонная станция Дивноводного работала по вторникам и пятницам. Думаю, не будет большой наглостью предположить, что дважды в неделю «свободный журналист» Лыткин звонил некоему человеку. И этот человек имел достаточно власти, чтобы обратиться с просьбой к силинскому генералу, когда очередной звонок не состоялся.

Потом Юрий Валентинович — уже без лишних просьб с моей стороны, — достал из ящика стола папку и принялся раскладывать на столе бумаги.

Это были карты — восемь карт Дивноводного, на которые был нанесён примерно миллион цветных точек. Каждая карта соответствовала отсечке времени: пятнадцать, пятнадцать тридцать и так далее; каждая точка — либо жителю Дивноводного, либо автомобилю. Некоторые точки были связаны между собой стрелочками. Юрий Валентинович пояснил, что это означало, что свидетели подтвердили, что видели друг друга.

Судя по этим картам, Юрий Валентинович проделал воистину титаническую работу — и всю впустую.

— Его никто не видел, — он вдруг небрежно отбросил ручку, и она покатилась по картам, звякая. Инспектор откинулся на стуле и заложил руки за голову. — Десятки потенциальных свидетелей. Ничего. Есть несколько безлюдных мест, но он не мог бы пройти туда незамеченным. У Лыткина не было машины, то есть он должен был найти кого-то, кто согласится его везти. Я пересчитал все машины в посёлке. Ничего подходящего.

Я нахмурилась.

— Когда он вышел из церкви, там наверняка были люди.

— Были! А Лыткина не видели. Удивительная эпидемия слепоты!

— Да уж… удивительная.

🜛🜛🜛

Юрий Валентинович предпринял попытку организовать прочёсывание местности, тем более что последние дни не было большого снега, и следы должны были сохраниться. К сожалению, на фоне эвакуации, общественной паники и отчётливой недоброжелательности местных этот поиск был обречён на провал. Нельзя было рассчитывать и на собак: эфирные возмущения, особенно настолько мощные, пугали животных. Потому в распоряжении Юрия Валентиновича остались только опросы жителей — и попытки нащупать мотив.

— Я вижу явный криминальный след, — важно и чуть устало сказал он, снова рассеянно натирая корпус перьевой ручки. — Я участвовал в сотнях поисков пропавших, Наталья Алексеевна. Всё это хорошо мне знакомо.

Лыткина не любили в Дивноводном, не любили крепко и с первого дня. Разумеется, никто не расстроился бы его позорному отъезду. Но совсем не поучаствовать в поиске пропавшего и обречь его на вероятную смерть от переохлаждения? Это уж полное безбожие; нет, в это я, пожалуй, не готова поверить.