Вместе с тем мы должны помнить, что наше сегодняшнее интеллектуальное развлечение -- не больше, чем отголосок чужой неизбывной трагедии и невыносимого горя, а я сам с увлечением ковыряюсь в документах, скупо описывающих безжалостно переломанные судьбы живых дышащих людей. Об этом необходимо знать, и именно потому я хочу показать читателю Чурово.
На сегодняшний день в селе живет чуть больше пятидесяти человек, тридцать с чем-то из которых уже достигли пенсионного возраста. К некоторым из них приезжают дети, некоторые коротают свой век в одиночестве; горше всего говорить с женщинами, которым некому даже помочь с дровами и гниющим крыльцом. Соседки перекрикиваются между собой, обсуждая /и зачастую осуждая/ всех вокруг, но в конце концов возвращаются каждая к своему одиночеству.
Среди них Мария Игоревна Рябова выделяется выгодно. При ней живут невестка и младший из внуков, а другие дети и внуки наезжают несколько раз в год. Завидная старость! А что сама она нездорова, а невестка та похожа на старуху, так это от врожденных каких-то болячек; те запросы, которыми Мария Игоревна осаждает администрации и прокуратуру, написаны от безделья и невеликого ума; она забросала письмами самого князя, нового владетеля земель вокруг Дивноводного -- но тот, конечно, ей не ответил.
Мне Мария Игоревна велит выйти вон и не возвращаться. Она уже оплакала сына, она уже рассказала свою историю сотни раз, она смертельно устала от людей, желающих нажиться на памяти ее умершего ребенка и бередящих незаживающую рану. Настаивать невозможно. Когда я ухожу, Мария Игоревна смотрит на меня из-за забора, а затем уходит к соседке и горько рыдает у нее на плече.
Станислава Михайловна находит меня сама. Ей чуть-чуть за сорок, но она выглядит старше; волосы уже седые наполовину. Это вдова Евгения. После его смерти она осталась с малолетними детьми в наемной городской квартире. Спасаясь от нищеты, женщина была вынуждена переехать в село, в дом своих свекров. Первые годы она надеялась встать на ноги и обосноваться снова в Семске, но этому, как видно, не суждено было случиться. Отца помнит только старший сын, да и то смутно, все больше по фотографиям.
Станислава Михайловна просто сидит рядом со мной на лавке у чьего-то чужого дома, молчит и крутит на пальце обручальное кольцо. Оно сильно ей мало, некрасиво пережало палец и прокручивается с очевидно болезненным усилием.
Об этих женщинах много писали в газетах. По местным меркам они, должно быть, знаменитости, но едва ли этому рады; все, что я вижу в их лицах, -- обреченность. Они знают, что я -- очередной бездельник, который будет весело плясать на ненайденных костях их любимого человека, пообещает принести покой и возможность закрыть эту страницу, но не выполнит своего обещания. Затем этот расследователь забудет о своей неудаче и найдет себе какое-нибудь новое дело.
Тем не менее, Станислава Михайловна рассказывает мне о Жене. Она говорит долго, и в ее словах нет ничего, что могло бы помочь поиску. Но их невозможно не слушать.
Говорят, что любовь живет три года, а горе меркнет со временем. Еще говорят, будто любовь всегда красива. Я сам уезжаю из Чурово с тяжестью в сердце и всю дорогу целую кольцо, что ношу на цепочке на груди. Мне кажется, они -- те, кто врут о сроке годности любви и горя, -- мало видели любви и никогда не бывали в Чурово.
Глава 6. Дорожные споры
В ночь на среду мне впервые приснился Костя.
Такого не бывало с давно позабытых времён: все мои сны о Косте закончились вместе с горячей юностью, когда совместная жизнь вошла в свою колею. Зачем смотреть сны о человеке, если в любой момент можешь протянуть руку и пощекотать его бок? Гораздо чаще во снах я видела гостей разной степени опасности, от дурацких светящихся собак до чудовищ, сжирающих город район за районом.
Сегодня вместо всех гостей был Костя. Он сидел на ковре в гостиной нашей маленькой квартиры. Этот ковёр выбирала я, мне понравились мягкие серо-голубые полосы, тем более что они хорошо подошли к синим шторам; а вот этот торшер у дивана мне подарила бабушка, он шёл в комплекте с укоризненным молчанием на то, что мы так и не назначили дату свадьбы…
Костя сидел на ковре и собирал железную дорогу. Потрясающе красивую железную дорогу — в детстве я могла бы нечаянно умереть от счастья, если бы мне выпал шанс хотя бы потрогать такую. В ней было, наверное, несколько дюжин деталей; пути и стрелки занимали почти весь ковёр; здесь был мост, разворотный круг, перрон и переход над ним, а к важному блестящему паровозу прилагалось целых шесть вагонов.
Я смотрела на поезд и на Костю. Щёлкали крепления деталей. С другой стороны ковра сидела смутная фигурка мальчишки, который тоже соединял между собой пути. Я смотрела на него против света и не могла различить лица, но откуда-то точно знала, что это наш с Костей сын.
Он не глядел на меня, и Костя тоже. У них была какая-то своя жизнь, увлекательная и полная, с железной дорогой. Я стояла в дверях в сапогах, и с них тёк на намытый моими руками старенький линолеум тающий грязный снег.
— Ты такая дура, Наташа, — сказал Костя, так и не подняв на меня взгляда.
Он говорил что-то ещё, но никаких других его слов я не запомнила. Так бывает со снами: они начинаются из ниоткуда, заканчиваются ничем и хранятся в памяти несколькими картинками и одной повисшей в воздухе фразой. Костя, ковёр, поезд, ребёнок. Отвратительная серая мокрая каша, нанесённая в тепло и уют квартиры. Мои руки, почему-то не прикрытые даже рукавами свитера. Мои серебряные браслеты.
Чешуя.
Где-то на этом я и проснулась.
Я лежала в своей кровати — теперь это можно было считать в некотором роде достижением. В комнате не стояло сияющей воды — и этому тоже следовало порадоваться. Конечно, нормальные люди считают подобного рода вещи обычным ходом бытия, отклонений от которого и ожидать-то нельзя, но мне теперь обыденность казалась потрясающей роскошью.
Потом я чистила зубы и думала: Костя был прав. Прав был Костя во сне, когда назвал меня дурой. И настоящий Костя, тот, что назвал посвящение простым, а мои эмоции нашёл беспричинными и удивительными, был прав тоже.
Если бы я была умнее и сдержаннее, мы могли бы перевезти тот выбранный мной ковёр в другую квартиру, может быть даже, свою собственную. Мог бы родиться мальчик с железной дорогой. А я не топила бы печь в заметённой снегом заднице мира, не видела бы несуществующих рыб и не касалась бы недозволенных ритуалов, чтобы обрасти от этого чешуёй; ещё я не отвечала бы на странные вопросы странного следователя и не выслушивала бы враньё местных инквизиторов; ещё…
Когда я уезжала, Костя сказал, что будет меня ждать, и что мы непременно справимся с этим «сложным периодом». Я много лет знала Костю; вполне вероятно, он действительно меня ждал. Конечно же, совершенно напрасно. И служительским чувством, и человеческим я знала совершенно точно: то, что связывало меня с Костей, безвозвратно умерло.
Летом, когда всё это только случилось, в моей голове рефреном билось: Костя меня не любит. И всё женское, хрупкое во мне кровило и мучилось. Я взрослая, рациональная, в чём-то циничная женщина — но я не хочу быть с человеком, который меня не любит. Это неправильно, это предательство, так просто не должно быть.
Теперь я остыла, пожалуй. Устала… окунула руки в сияющую воду… готовилась умереть в отчаянной попытке потянуть время… решилась завезти интрижку…
И теперь я думала, что дело совершенно не в любви. Дело в том, что это посвящение не может быть простым — если только ты относишься к нему всерьёз.
Вступая на стезю служения, мы оставляем себя прошлых. Тогда мы пишем завещание, и тот, у кого не дрожит в руке авторучка, не годится в служители, потому что не способен ощутить глубины в ритуалах. Я долго пряталась от этой мысли в своей мечте о семье — но тот, кто символически сжёг всякую земную привязанность и ничего при этом не почувствовал, не заслужил права называть меня дурой.
