Она насупилась, прикрыла глаза, прислушиваясь и выискивая следующую птицу, а я украдкой перевела дух. Браслеты на руках едва заметно пульсировали, будто внутри них медленно билось сердце. А может быть, мне казалось так, потому что моё собственное сердце часто и сбивчиво стучало где-то в горле, купаясь в подступающей тошноте.

Зря я это сделала. Даже если бы Соня промахнулась во второй раз, не случилось бы ничего ужасного. И я могла бы не черпать серебро, а использовать тот же отпускающий ритуал, который сама же и показала ученице — это проще и бережёт силы.

Но я не привыкла беречь силы. Силы во мне всегда было достаточно…

— Приходи, — шепнула мне свёрнутая на ладони бумажка. — Приходи к нашему ключу, приходи сегодня. Ты же видела, сколько в нас силы? Могут ли твои люди поднять на ноги калеку? Они отказались от него…

— Они отказались от тебя…

— А теперь они зависят от тебя. Задают вопросы. Смеют приказывать. Хотят знать, что случилось… и почему… и где граница их мира и нашего…

— Кто дал им право спрашивать?

— Кто дал им право требовать у тебя?

— Как они осмелились?!

— Но если ответы нужны тебе…

— Приходи. Мы не будем говорить с ними, но ты — другое дело… Ты нравишься нам. Это тоже будет подарок. Приходи…

Глава 16. Спасибо за всё

Летом я вернусь в Вежск. Будет июнь, повиснет привычная дымка смога, частые грозы прокатятся над городом, и капли будут барабанить по известняковой статуе во дворе Ложи, размывая её лицо всё дальше и дальше. Я куплю зонт — ведь мне больше не следует растрачивать своё умение на то, чтобы не мокнуть под дождём, — и однажды постучу в кабинет магистра Андрея.

Он мудр и светел, наш магистр. Он знает каждого в Ложе — и, кажется, знает так глубоко, как мы сами себя не знаем. Я поделюсь с ним своими сомнениями… я расскажу ему о своих ошибках… я признаю свою вину и исполню наказание, которое он посчитает для меня соразмерным. Так я верну в свою смятённую душу равновесие и покой, и я позабочусь о том, чтобы они никогда больше не покачнулись.

Никогда.

— Иди домой, — тяжело вздохнула я Соне. — Я закончу здесь.

— Да там всего одна осталась, Натлексевна, и я совсем не устала, и вы же сами сказали, что ответственность и…

— Иди домой, — с нажимом повторила я. — Уже совсем темно.

Она открыла рот, потом закрыла. Надулась. Наверное, самой девочке казалось, что она хорошо скрывает эмоции, хотя многие из них были жирными буквами написаны поперёк лица.

…Я буду молиться о прощении и о том, чтобы вернуть себя и свой запутавшийся дух в русло Плана. Он милостив к тем, кто признаёт свои слабости; Он примет меня; до конца своих дней я стану служить…

— Как скажете, Натлексевна. Тогда… до завтра, да? Или… вторник, у вас уже в школе будет урок, да? А наши занятия?..

— Решим завтра.

— Ладно. Спасибо. Хорошего вечера.

Я милостиво кивнула и долго смотрела, как яркая красная шапка плывёт над заснеженной дорогой выше и выше, пока не скрывается за поворотом.

Вздохнула.

Ночь была облачная, солнце давно зашло, и сгустившаяся темнота стала почти совершенно чёрной. В посёлке её разгоняли фонари, где-то уличные, а где-то зажжённые заботливыми соседями у калиток; сюда же, к мосту, не проникало ни единого луча. Даже снег казался сейчас глухим тёмно-серым одеялом, едва-едва позволяющим различить очертания берега.

Мелодично звенели колокольчики. Шумела вода, кажущаяся совершенно чёрной, невидимой, почти несуществующей, будто от неё остался один только звук.

Здесь был только внутренний свет — тот, что делал мои глаза прозрачными и серебряными. Я отпускала его, дыша и расслабляясь, позволяя себе не держать лицо, которое не пугает простых людей. Позволяя себе быть такой, какой меня создал эфир.

Я попрошу прощения — потом. Потом — обязательно.

Огонёчек последней оставшейся птицы горел выше по течению, где-то рядом с тропой, по которой местные ходили зимой к ключу. Природный источник в Дивноводном не считался святым и не был даже порядочным образом освящён, и вода в нём была куда обычнее и проще воды из бюветов. Вода и вода. Ничего особенного.

Это грешно — черпать силу в воде. Это грешно — говорить с гостями. Но я не стану ничего брать, мне не нужно ничего сейчас, я только послушаю, что мне скажут. И духи ведь — не то же самое, что гости?

В чёрной воде мелькнула рыбья спина, потом ещё одна, другая. Рыбы кружили, рассеивая мягкое золотистое сияние. Его отблески плясали в снегу, искры цеплялись за хвоинки и поднимались в небо, паря невесомой пылью. Тропинка к ключу лежала перед моими ногами, манящая и освещённая заботливой луной.

— Я могу дойти сама, — сказала я негромко.

И снова пообещала себе замолить всё, что сейчас совершаю.

— Нам тоже не чуждо гостеприимство, — рассмеялись духи.

Я старалась держаться за всю ту строгость границы между добром и злом, что вырастило во мне Учение, но не могла вспомнить до конца ни одной строчки из Постулата. Мой разум был свободен; я не была ни одержимой, ни сумасшедшей. Мне просто почему-то совсем не думалось обо всём этом… правильном.

Я и не делала ничего неправильного. Я ни о чём не просила — искать милости духов было бы грешно, но они нашли меня сами. Я не заключала никаких сделок — давать неблагим силам обещания было бы неверно, но я ничего не была им должна. Я только единожды зачерпнула силу в обстоятельствах, в которых даже Тайная полиция считала это оправданным. Я зачерпнула силу, сохраняя в себе волю, и теперь несу за это ответственность. Я верна своему Учению —

даже если Учение, может быть, не так уж верно мне.

Я отдала Ордену пятнадцать лет. Пятнадцать лет! Всю мою сознательную жизнь я была сестрой своей Ложи, я служила Плану каждым своим вдохом. Я видела много ужасного, я пережила много страшного, мне причинили много боли, но я выполняла свой долг и даже не просила говорить мне за это «спасибо». Учение потребовало мою жизнь, мою силу, мою верность, мои желания, моё тело — и выкинуло меня слабеть на край света, когда я не смогла отдать ещё и своё сердце.

И вот я здесь, в спящем посёлке в глубине леса, среди взглядов, полных страха, ненависти и брезгливости. Я живу в никому не нужном доме, в котором нет даже холодильника, получаю за свою службу жалкие сколы и малую толику уважения. Я могла бы уйти из Ордена, конечно, и что бы я делала тогда? Принимала заказы по телефону, потому что семейный ресторанчик — единственное место, где возьмут на работу бывшего инквизитора?

Я не умею ничего, кроме служительства! Когда я могла бы научиться, если вся моя жизнь была отдана магике? И что же — я обречена теперь день за днём смотреть на других, одарённых, полных силы, схватывающих мгновенно всё то, что так дорого стоило мне?

А ведь у меня ещё и смеют просить отчётов! Расследований. Чего-нибудь ещё. Не объяснив ничего толком, не помогая ничем мне, не поблагодарив ни словом. Они и так отобрали всё, что у меня было. Перед кем я должна сейчас чувствовать себя виноватой?!

Бумажная птица сидела на сучке старого кедра, цепляясь за кору крошечными бумажными коготками. У неё не было глаз и головы, как и у всех других птиц, но мне чудился написанный в её фигуре вопрос.

За что я уничтожу сейчас это существо, не сделавшее никому ничего дурного и созданное человеческой безответственностью?

Я поджала губы, сложила пальцы в изгоняющий жест, но не успела ничего сделать: птица вдруг засияла, раздалась вширь, распушила хохолок. Светящаяся, пронизанная дыханием эфира фигура, не похожая на обычных птиц так же, как дивные рыбы не были похожи на обычных рыб.

— Ты пришла, — сказала мне птица.

Я могла бы испугаться. Наверное, я могла бы — но инквизиторов учат смирять свой страх.

И теперь вместо страха была одна только злость.

🜛🜛🜛

Музыка бьёт в уши торжеством. Белая комната пронизана светом, моя послушническая мантия сожжена в священном огне, и пахнет гарью, и благовониями, и эфиром, и кислым серебром, и маслом, и старой бумагой, и кровью, и жизнью — и силой.