🜛🜛🜛

— Вы сошли с ума, — авторитетно сказала Соня. — Вы не можете говорить это всерьёз.

— Я говорю это всерьёз.

Она совсем по-детски покрутила пальцем у виска.

— Так нельзя! Мама хочет проводить его в огне, по вейским традициям. Тогда — нельзя! Если душу звать обратно, её потом нельзя отпустить так же, как отпускают обычно! Таких не сжигают, отдают земле, а мама не хочет, чтобы…

Что-то шевельнулось на самом дне памяти. Что-то про вейцев, про погребение… да, мне ведь говорила об этом Вера Павловна. Рядом с кладбищем в Дивноводном было несколько захоронений без знаков, и она сказала: это могут быть вейцы. «Тела, которые поднимал шаман, не горят в огне»…

Тогда это показалось мне глупостью.

— Твоя мама этого не хочет, — мягко сказала я, — но этого наверняка хотел бы сам Уэмо. У него ведь было здесь… какое-то дело, верно? Он жил здесь не просто так. Он что-то знал, что-то важное. Но он не успел передать это.

Я не была уверена, что понимаю верно — я почти не знала Уэмо. Может быть, в Дивноводном он на самом деле жил потому, что из вейского посёлка его попросту выгнали, или потому, что та, другая, шаманка, которую Уэмо считал недостойной, была в чём-то достойнее него. Но Соня согласилась легко.

— Может быть, — неожиданно серьёзно кивнула она и отвела взгляд.

— Если такие тела не сжигают, — я помялась, — его можно будет похоронить потом в Дивноводном. По Орденской традиции, в ней нет… дополнительных ограничений.

Девочка рассеянно кивнула. Сжала и разжала кулаки, сама себе кивнула.

— Я мало что знаю, Натлексевна. Он меня не учил, тем более такому. Я выпишу всё, что смогу вспомнить. Пороюсь в дядиных записях… может быть, будет что-то полезное. Но нам нужно будет его забрать. Его… тело. Без тела не получится.

— Этот вопрос я решу.

— Хорошо… Ещё нужен дар. Не серебром. Когда обращаешься к духам с большой просьбой, бросай в пламя золотое зерно… у вас есть, я не знаю, золотая цепочка? Разобрать на звенья, чтобы мелкое, сыпалось…

Я не носила золотые украшения, только серебро, но от прабабушки мне достались в наследство серьги — я привезла их с собой вместе с фотографиями, как память. Серёг и памяти было жаль, но, может быть, хватит одной? Расколю её силой на мелкие части, ссыплю в колбу от ляписа. Золотое зерно…

— И ещё нужно… это вам не понравится. Мне рассказывал дядя однажды… после того, как он вернул вас, если честно, — Соня почему-то смутилась. — Он объяснял, что прежде, чем вернуть душу, её нужно найти. Увидеть. Бывают души тяжёлые, чёрные, бывают лёгкие и почти прозрачные. «Что нажил, с тем и уйдём». Совсем светлую душу невозможно разглядеть. Но даже для умеренно плохой не хватает человеческих глаз, и тогда приходится… одолжить чьё-то зрение, чтобы усилить своё. Это почти как жертва? Ва-ко нельзя творить на смерти, а на боли… дядя говорил, что тоже нельзя, но сам иногда делал.

— Ясно. Зрение нужно взять у человека? Насовсем?

— Нет! То есть… насовсем. Но не у человека, нет! Дядя брал курицу.

Курицу? Кажется, у него на дворе была слепая курица, с белыми глазами. Так она, выходит, поэтому слепая? Из-за меня?

— Хорошо, — я кивнула так резко и с таким ожесточением, что закружилась голова. — Курица. Я куплю у Кошелевых, думаю, они не откажут. Что-то ещё? Расчленить крысу, сплясать голой, голодать неделю?

— Не надо крыс! А вы… — Соня смотрела на меня до смешного огромными глазами. — Вы, ну… не сердитесь?

— На что именно?

— Что дядя назвал вашу душу, как бы… не очень чистой.

Я усмехнулась — вышло как-то криво, — и сказала серьёзно:

— Я польщена, что он не назвал мою душу чёрной. Так что ещё нужно? Кроме курицы.

Соня нахмурилась и пожала плечами. Я повторяла про себя: тело, духи, дар золотом, курица. Это всё не очень сложно, с этим я справлюсь. А хвалит ли мне силы и воли… не попробую — не узнаю.

Соня почесала нос, а потом вдруг спросила:

— А как вы собираетесь туда попасть?

— Куда — туда?

— Ну так… в круг?

— На машине до павильона, дальше… решу что-нибудь с тележкой.

— Павильона? Какого павильона?

— С водами.

— Э-э-э… но ведь, Натлексевна… То есть… Нужен каменный круг, огонь на кедровых ветвях, сердце леса! Там провожают всех наших мёртвых, там даже старуха Маше всё ещё что-то может! Это место, где живут духи. А в Дивноводном живут люди, Натлексевна.

— Сердце леса? Где это?

— Так у цимя.

— А цимь — где?

— В лесу, — осторожно сказала Соня, словно снова усомнилась в здравости моего ума.

— Ты знаешь дорогу? Сможешь найти?

— Н-н-ну… я помню, как она звучит… у неё свой звук, не такой, как у простого леса… и вы ведь можете чувствовать людей? Если мы будем где-то рядом?

Я кивнула. Каменный круг! Как-то по-особенному звучащая дорога! Сердце леса — в январе!

Внутри меня что-то визжало, но вслух я сказала только одно:

— Я подумаю.

И я думала.

Я думала со всем старанием — пыталась понять, насколько возможно утащить труп здоровенного мужика на лыжах, и сколько времени займёт такой путь, и что нужно будет взять с собой. Дима узнал, что тело привезут назавтра днём; его осмотрят и освидетельствуют, морг запрут самое позднее в семь, потому что, по словам санитара Васи, главврач не задержится в здравнице даже ради конца света. На главных воротах всегда есть охранник, а вот дальние, те, через которые принимают поставки и всякое такое, просто стоят запертые; но сигнализация общая, её замыкают только в девять, сразу после обхода.

Какой-то старенький навесной замок — я открою такое. Либо срежу его, если иначе не выйдет.

Дорога наверняка нечищеная, следы машины хорошо бы потом замести…

Дата похорон, если они вообще будут, ещё не назначена. Значит, и прибирать тело начнут не раньше понедельника, и по меньшей мере двое суток в морге никому и ничего не будет нужно. Если нам очень повезёт, мы успеем вернуть Уэмо в здравницу даже раньше, чем его отсутствие кто-нибудь заметит.

Всё складывалось как нельзя удачно, только вопрос с лыжами всё продолжал сверлить мне голову — пока не привёл меся всё-таки к необходимому, но неприятному решению.

— Юрий Валентинович, — я прикрыла дверь так, чтобы любопытная Анастасия Максимовна точно не смогла нас подслушать. Инспектор глянул на меня из-за стола — получилось снизу вверх. — Кажется, я нашла человека, который мог бы показать нам дорогу к цимю. Вы же хотите найти Лыткина и закрыть своё дело?

— Предположим.

— В таком случае, сможете ли вы организовать снегоход? К завтрашнему вечеру. По возможности… не очень официально.

— Снегоход?

Юрий Валентинович натирал перьевую ручку платком, а потом расцвёл:

— Наталья Алексеевна, по вашему лицу я уже подумал, что вы попросите чего-то невыполнимого! А вам нужен всего лишь снегоход? Это можно устроить.

Глава 23. Тихо внутри

Зимний лес могильно тих. Он прекрасен; будучи изображённым на картине, он мог бы стать самой завораживающей частью композиции; он кажется притягательным, как материнские объятия, как улыбка возлюбленного — и как тёмная вода омута.

Юрий Валентинович довольно похлопал по корпусу снегоход, поколдовал над бензобаком, резко дёрнул за шнур, потом ещё раз, и ещё — только с четвёртого рывка двигатель расфырчался. Снегоход дрогнул, с ветки сорвалась птица, а у меня между лопатками заворочалась холодная тревога.

Это безумие, верно? Ехать в лес, зимой, не зная толком, куда!.. И ладно бы я делала это одна, такую самонадеянную дуру, может, и не жалко. Но я втянула в этот замысел других людей, я втянула в него ребёнка. Это отвратительно, это низость, я не могла, я не имела права, я…

Юрий Валентинович тем временем завёл второй снегоход, плавно опустил какой-то рычаг, что-то подкрутил, постучал ключом по фаркопу и довольно крякнул. Снегоходов было два, жёлтый и красный; в остальном они были совершенными братьями-близнецами. На покоцанной краске борта красовались ровные буквы «Метель ДБ» — я уже знала, что это значит «длиннобазный». Ниже названия модели стояли индивидуальные номера, и эти номера тоже шли подряд.