Откуда инспектор добыл снегоходы, да ещё и в такие сроки, я не знала и не хотела знать. К красному снегоходу были прицеплены недлинные сани, на которые уложили канистры с топливом, пару тактических рюкзаков, свёрнутую палатку, лыжи и Бог его знает что ещё. Всё это привёз к пансионату белый грузовик с неболтливым угрюмым дядькой за рулём.

Дима любовно пристроил на сани объёмную оранжевую аптечку и довольно крякнул. Туда же со всем возможным почтением уложили плотный чёрный мешок, обмотанный бечёвкой — туда мы с Димой споро упаковали труп.

Ограбить морг действительно оказалось легче лёгкого. Мы оба натянули медицинские перчатки, Дима открыл двери ключами, я сняла служительские знаки и нанесла их потом заново, следы в снегу я замела одним долгим выдохом силы — и фельдшерская машина укатила от здравницы, будто никакого преступления не было.

Когда Лыткин рассказал мне о загадочном исчезновении трупа, мне казалось, будто его кража совершенно неосуществима. Но если и то тело вывезли вот так, люди, которые не должны были, но могли… зачем? Зачем вообще кому-то воровать труп?!

Если только не для того, чтобы поговорить с духом погибшего, как это планировала сделать я. Чтобы спросить у него… что?

Я помотала головой, выкидывая из неё лишние мысли.

Так или иначе, «наш» украденный труп почти семь часов пролежал в машине, потому что отправляться в лес в чёрную ночь было бы подлинным сумасшествием. Теперь был рассвет, тело погрузили на сани, рядом устроилась Соня, обмотала одеялом и обняла обеими руками закрытую корзину с курицей. Юрий Валентинович запрыгнул на красную «Метель» и аккуратно отвёл её от фактории. Дима вскарабкался за руль жёлтой, я влезла следом и неуверенно приобняла его за талию.

Я его много обнимала раньше, по-всякому. Но это было до того, как… до зайца, в общем. А после зайца…

Мы и не в ссоре как будто бы больше. Но быть «не в ссоре» и быть как раньше — немного разные вещи.

— Погода тихая, — сказал Юрий Валентинович, стянув перчатку и задумчиво прислюнив палец. — Обещали без снега?

— Не будет, — буркнула Соня. — Ушёл весь, был бы — я бы услышала.

— Ну, хорошо. Если что, всегда сможем вернуться по следам. Показывайте дорогу, юная леди!

Соня насупилась. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, и я повторила за ней, успокаивая сознание и наполняясь тишиной. Вдох — выдох; расслабляются мышцы, пустеет голова, замедляется сердце. Чувствование расходится по местности, возвращая мне дыхание деревьев, суетливые движения птиц, мышей и белок — и ни следа человека или дороги.

— Сейчас прямо и чуть налево, на вон тот кедр с кривым суком держитесь, — уверенно сказала Соня. — Потом направо по просвету, и где-то после выворотня будет видно удобный съезд к ручью, по его руслу на колокол… то есть, на север… направо.

Юрий Валентинович послушно развернул лыжу снегохода и скользнул в лес. Я последний раз оглянулась на факторию и вцепилась в Диму покрепче.

🜛🜛🜛

А лес тих, лес кажется спящим и безразличным, но в этом впечатлении много лжи. Лес жив и помнит себя, лес дышит и баюкает в объятиях своих птиц.

Жизнь леса совсем иная, не ясная людям. Кедры много старше тех, кто бродит среди них и мнит себя им хозяином. Лесу безразличны людские склоки; они не важнее пустой детской обиды, которая забудется назавтра. Лес не слышит ни зова, ни слёз; не нужно слуха для того, чтобы быть многоголосым эхом.

В этой царственной отстранённости мы видим величие, но и угрозу — тоже. Дурное сознание легко начинает придумывать себе то рысь, то шатуна. Но я-то знаю, что рыси не нападают на людей, а в кедровом лесу водится зверь куда страшнее медведя.

Мне потребовалось несколько часов, чтобы услышать то, что так легко ощущала Соня. Она сказала, что невидимая вейская дорога звучит, будто вдоль неё вывешены на деревьях поющие в ветру колокольчики — но как я ни напрягала слух, я никак не могла различить этих звуков. Зато в какой-то момент вдруг поняла, что внутри меня натянулась неясная ниточка, и я всегда могла почувствовать, качусь ли я бусиной по ней или смотрю совсем в другую сторону.

И пропахшую машинным маслом постройку я ощутила раньше, чем Соня объявила:

— Руть. Дальше только на лыжах.

«Руть» был чем-то вроде большого гаража, внутри которого уже стояли — совершенно без присмотра — незнакомая «Метель» постарше нашей и компактный вездеход.

— Тут недалеко, — пискнула Соня, будто извиняясь.

И мы все, спешившись, собрались у саней, задумчиво глядя на пакет с трупом. Тащить его волоком было как будто неуважительно, но вместе с тем никакого другого способа придумать не удалось — и Дима с Соней взялись мастерить из пары лыж волокушу, а я аккуратно придержала за локоть инспектора и увлекла его немного в сторону.

Лес был тих — и этот, внешний и человеческий, и тот, что начинался за невидимой границей, к которой привалился руть. Тот лес был настоящий, дикий и населённый духами, и сейчас я вдруг почувствовала себя преступницей куда больше, чем когда вопреки всем законам забрала из морга непогребённое тело.

— Юрий Валентинович… — я говорила негромко, чтобы не услышали ни Соня, ни Дима. — Есть ещё одна просьба. У вас ведь с собой оружие?

— Табельный. Разумеется.

— Хорошо. Ни в коем случае не стреляйте в местных. Но если со мной что-то пойдёт не так… сильно не так, вы не перепутаете… если так — не сомневайтесь. Хорошо?

— Плохо, — невозмутимо ответил инспектор. — Но я вас понял, Наталья Алексеевна.

🜛🜛🜛

— А они нас пустят? — с сомнением спросила я у Сони, когда она, суетливо раскладывая на столе мятые тетрадные листы, рассказывала мне про ритуал. — Этот круг, получается, почти священный для них…

— Ну и что, — она пренебрежительно фыркнула. — Это же не их круг!

— Как это?..

— Круг принадлежит духам, — надменно сказала Соня. — Только духам решать, кто достоин в него войти, а кто нет.

Я поверила ей тогда, потому что во всём, что касается вейцев, никаких более доверенных источников информации у меня всё равно не было. Но пусть даже Соня была с вейскими корнями и племянница шамана, избранного самим Сай-я-линем, она оставалась девочкой-подростком — и веры в мистическую справедливость в ней оказалось чуть больше, чем нужно.

Нас встретили без лишней враждебности в том смысле, что никто не стрелял с деревьев, и направленных на нас ружей я тоже не почувствовала. Человек, кажущийся великаном из-за надетых на него шкур и лосиных рогов в руках, просто стоял поперёк тропы. Мы тащились к нему, выдохшиеся, а он ждал и с каждым метром казался всё больше.

— Я Оншо, — сказал он, когда я подкатилась к нему и остановилась. Соня маячила у меня за плечом. — Ты Наташе́? О тебе говорили духи, чужая женщина.

— Моё имя Наталья, — я изобразила неглубокий поклон и удержала в себе привычно рвущееся с пальцев благословение. — Я пришла просить, чтобы…

В этот момент Соня вдруг застрекотала у меня из-за плеча, человек в шкурах рассмеялся, ответил ей таким же шипливо-клокочущим бормотанием, разулыбался и радостно хлопнул меня огромной рукой по спине:

— Привет, Наташе́! Сонья́! Ты знаешь, что значит её имя, Наташе́? Сонья — маленькая рыба. Кех Сонья?

— Суль ве!

Оншо добродушно захохотал, а потом из рук в руки передал девочке лосиные рога. Он крякнула, но взяла.

Диму Оншо встретил с большим воодушевлением и заключил в тесные дружеские объятия. Из обрывистых реплик я поняла, что прошлой весной Дима то ли лечил кого-то из местных, то ли возил в город лечиться — так или иначе, Диме обещали первый черпак загадочного сеньдо.

На Юрия Валентиновича Оншо не обратил никакого внимания, как будто его и вовсе здесь не было.

— К вам приезжал мужчина, — кашлянула я. — Илья Лыткин. Он здесь?

— Ильё рисует, — отмахнулся Оншо.