Десять лет прошло. Подумать только, десять лет — и все эти годы убийца бога ходил по земле, потому что Уэмо не желал его искать. Десять лет в Дивноводном не говорили о погибшем юноше и собранных его семьёй сказках, о чудесах местных источников, о гневе духов и тиграх.
Потом в посёлок приехал журналист со своим заказным расследованием.
И я.
Я приехала. И увидела духов.
🜛🜛🜛
Духи кружат, кружат, плывут величественно вверх по спирали. Скользят, шевеля усами, мои знакомые рыбы, блестят чешуёй, выплавленной из чистого церковного серебра. Мягко планируют птицы, и это выходит у них так странно медленно, словно само время теряет смысл здесь, на границе миров. Бежит удивлённый заяц, синий-синий, всё равно что деревянный на вид, но живой — а между ушей у него растут ветвистые оленьи рога. На рогах пляшут искорки, с рогов свисают блестящие ягоды. Калина алая-алая, будто пожар, заключённый в хрустальный шар…
Духи кружат, кружат. Духи рассыпаются по всей нашей огромной земле, духи наполняют собой каждый его уголок, духи помнят каждое несказанное слово и каждый несделанный шаг. Среди них нет порядка, но и хаоса нет; они сами — дышащая непостижимая мистика; в них я ищу покоя и силы, в них я ищу ответов и правды, и на них смотрю, не умея иначе узнать о Боге.
Духи кружат, кружат, а сила уходит в землю и становится корнями. Бьётся сердце, пульсирует кровь, дышат старые кедры истинного леса, и жив ещё старый порядок, в котором чудесам не нужны законы и объяснения, и только потому эти чудеса ещё существуют.
Духи кружат, кружат…
Я сижу в каменном круге, и моим глазам открыт удивительный мир, в котором на кончике каждой хвоинки помещается тысяча тысяч духов. Как прекрасен, как удивительно странен этот мир! Как бедны и несчастны те простые слепые люди, что не способны узреть эту красоту. Чем была бы я занята сейчас, если бы не умела её видеть? На какие глупости тратила бы я свою жалкую человеческую жизнь!
Может быть, я была бы не здесь, в самом сердце дивного мира, а в мёртвом человеческом городе. Я могу увидеть это, как наяву: мансардный этаж, дорогие книги, напыщенная столичная интеллигенция, странные модные игры, в которых жгут волосы от парика и по силуэтам домов определяют адрес. А потом, довольные собой, рассуждают о «Тайне четвёртого мертвеца» и других «загадках», которые не отзываются в их душах ничем, кроме чувства собственной значимости.
А может быть, я была бы в высоком кабинете с малахитовым столом, где пустые внутри люди бахвалятся титулами и подписывают документы, и в тех документах такое количество нулей, что они превращают все написанные слова в абстрактную бессмыслицу. Потом все собравшиеся общались бы вежливо и делали громкие заявления для газет, а за закрытыми дверями ненавидели бы друг друга, нанимали юристов и писак, строчили протесты в департамент природопользования и управление железными дорогами.
А может быть, я торговала бы яйцами. Я улыбалась бы из-за забора приезжим, улыбалась и болтала о целебной воде, а о трагедии в церкви — молчала, потому что целебная вода делает яйца дороже, а трагедия — дешевле. Может быть даже, я помнила бы смерти того юного княжича, Володи Никитина, большого любителя старых сказок… может быть, я даже слышала бы, что он умер от того, что видел убийство бога. Может быть, я подозревала бы даже, что волнение духов не делает хрупкое крепче…
И тогда я знала бы, что десять лет назад был май и была седмица, и глупые слепые люди собрались слушать о высоком, но лишь малая доля сказанного касалась их душ. Я слышала бы Урок и молитву, я впитала бы повторённое на сотни голосов благословение. Но я не знала бы, что глубоко в истинном лесу в ответ на них слепой тигрёнок открыл глаза, и глаза те засветились голубым и золотом, эфиром и рассветом — всем сразу.
Потом тигрёнок зевнул, и мир всколыхнулся. Сдвинулось невидимое, махнула хвостом рыба, и серебро потекло… потекло…
Зато я знала бы, что иногда не нужно никакого внешнего толчка для того, чтобы неправильно посчитанная опора треснула. И тогда крыша церкви сложится, как карточный домик, погребая под собой последнего человека, что слышал горячечный бред умирающего княжича — и мог бы знать имя убийцы бога.
Какая мелочность! Духи вечны. Выбирая себе тело и разделяя с ним ва, духи меняются сами, но не делаются от этого простыми зверями. Тигр с сияющими глазами становится взрослым позже другого котёнка из того же помёта, но и бродит тенью по глубокому лесу почти век. И всё же его лапы дряхлеют, шерсть блёкнет, хвост всё ниже опускается к земле. И однажды могучий хозяин кедров засыпает и становится папоротником — чтобы открыть глаза новым котёнком.
Люди не помнят. Звери не помнят. Звери боятся звука ружья, люди мнят себя всесильными. А духи просто есть — для тех, кто умеет их видеть; они просто есть — называешь ли ты их духами, или богами, или волнами эфира, или идеями, или энергией жизни, или печатями Плана.
Духи просто есть. И они кружат… кружат… и всё низкое, всё нелепое, земное, бессмысленное смывается с меня шелухой, и я сама становлюсь легче и выше, и я не слышу больше окликов. Я не слышу того, как мертвец называет меня дурой, и как визжит какая-то девочка, и как чужой человек расстёгивает кобуру.
Я знаю только, что здесь я наконец дома.
— Нет, — вдруг звучит у меня в голове.
Я отмахиваюсь от него, как от мухи.
— Ты слишком взрослая, слишком привязана, слишком много корней… Казалось, тебе нечего терять. Но есть, верно? Жаль… Из людей никогда не выходят хорошие чёохэ.
У этих слов нет голоса. Они просто возникают у меня в сознании сами собой чистыми смыслами — а потом все их перекрывает рык.
Он прошибает всё моё тело. Я распахиваю глаза, круговорот духов лопается и рассыпается, а напротив меня заваливается на хвойные лапы человек с пустыми глазами.
Глава 25. Быть человеком
Он был восково бледный, все тени заострились, а борода, напротив, выцвела. Бескровные губы, приоткрытый рот, и морщинки у глаз разгладились так, словно они не на коже, а на пергаментной бумаге.
Я упала на колени рядом, рванула ворот куртки и шарф, приложила пальцы к шее. Руки трясло, сердце колотилось в горле, и я никак не могла понять, чувствую ли пульс или мне кажется. Приложила ухо к груди — поднимается? Почему он неподвижный такой, безразличный, холодный, как мё…
Нет, нет, нет!..
Потом он вдохнул. Глубоко, медленно, как совершенный манекен, в котором вместо живой грудной клетки — машина и поршни. Так же ровно — выдохнул. Механическое движение мышц.
Это хорошо, Наташа. Это хорошо. Самое опасное в такой ситуации — гипоксия, без кислорода начинаются необратимые изменения мозга, этого нельзя допустить. Тело дышит, и это хорошо. Это очень важно. Ты тоже дыши, Наташа, дыши, потому что тело — это только тело, а твой Дима сейчас…
Я сжала и разжала кулаки, вдохнула полной грудью, с усилием, до растяжения лёгких, вдохнула — с присвистом выдохнула. Я уже дозвалась мёртвого, а это много сложнее, чем удержать в теле живого! Удержать — это почти то же самое, что я десятки раз делала как инквизитор, когда экзорцизм читал кто-то другой. Это почти то же самое, Наташа. Нюансы… это не важно сейчас.
Я прикрыла глаза, сделала несколько мягких движений руками, разминаясь и успокаиваясь. Провела пальцами вдоль тела Димы, нащупывая паутинки связей, собирая их в плотную нить. Теперь только проследить за ней, потянуть, позвать — и всё это закончится.
— Всё будет хорошо, — пообещала я ему, усмиряя дрожь в голосе.
Вокруг меня шептались кедры. В сердце всё ещё звучал отзвук тигриного рыка, в сознании метались эхом плеск плавников, птичьи трели и мягкий перестук невидимых копыт. Сами духи схлынули, растворились, и теперь вокруг меня висела неверная серебристая дымка, в которую уходила цепко схваченная связь.
Я тянула, тянула. Дымка мутнела, выцветала, а нить всё не кончалась. Мне казалось, что вот сейчас, вот-вот, в неясной мути появится сияние знакомой души, но вокруг меня становилось только темнее, и искрящийся свет эфира становился блёклым, невидимым.
