Будто вода уходила в пересохшую землю.
Я облизнула губы, направила свою силу в глаза и вдруг поняла, что она кончилась.
И что нить в моих руках — истаяла.
Нет-нет-нет, это глупость, так не бывает, не бывает. Моя сила на то и моя, что…
Только ведь это не моя сила. Способность видеть дальше и глубже я забрала у бедной слепой курицы, и теперь…
Я исчерпала её до конца?
— Возвращайся, — хрипло сказала я, всматриваясь в темноту над головой до боли в глазах. — Возвращайся.
Шептались старые кедры. Тихий ветер играл позёмкой. Хрустел снег, мигали размытые звёзды, и с каждым мгновением они становились всё ярче, всё чище, всё яснее, потому что…
Нет. Нет!
— Возвращайся! — велела я, пытаясь вернуть в голос стальную инквизиторскую волю.
Шелестела хвоя. Кружила луна.
— Вернись!
Снег под моими руками таял. А на его лице… нет. Даже у носа, там, где должно быть тепло от дыхания. Я помню это дыхание, я помню это тепло. А теперь там… снег.
— Пожалуйста, — выдавила я шёпотом. — Пожалуйста, Дим… Дима, Димочка…
Я давно не видела такого чистого неба. Я никогда не ненавидела небо с такой силой, как тогда.
Что я возомнила о себе?! Инквизитор! Одиннадцатая ступень! Назначение Тайной полиции! Никто, кроме меня!.. Я что, думала, будто бессмертная? Всемогущая! Хочу — черпаю силу из воды, хочу — беру глаза у курицы, хочу — творю, что в голову взбредёт, только грамоты потом на стену повешу. А простые люди — что с них? Что о них думать, разве я должна?!
— Вернись!
От стиснутых зубов больно, от холода немеет всё тело. Я должна, я должна это исправить. Я не могу допустить… я не могу, чтобы…
Это неправильно. Неправильно!
Вдох — выдох. Обрести внутренний покой… покой… тишину, в которой нет ничего, кроме бешеного сутка сердца, кроме сбитого дыхания, кроме клацанья трясущихся пальцев по пуговицам, кроме…
Боже! Мне всегда давалось это так легко! Я инквизитор, меня учили, я дошла до одиннадцатой ступени, я умею подчинять эфир своей воле и сохранять присутствие духа даже в самых сложных обстоятельствах. Вдох — вдох — ещё прерывистый вдох —
Где теперь все эти мои умения? Где?!
Я сжала кулаки, собирая внутри себя силу, стягивая её через боль и рвущуюся материю бытия. Распахнула глаза, швырнула в них столько боли, что не удивилась бы, если бы по лицу полилась кровь вместо слёз. Мыльная дымка, паутина связей, я ловила её руками, цеплялась, тянула изо всех сил, отчаянно пытаясь удержаться на странном мистическом плане.
Нить в пальцах рассеялась. Я рухнула на серый камень, сияние духов истаяло, и вокруг была только ночь.
— Вы обещали мне дары! — крикнула я ей.
— Мы обещали тебе ответы, — шепнула мне тишина.
— Вы обещали дарить. Не забирать! Дарить!..
— Разве мы не дарили?
— Разве мы подарили тебе мало?
— Люди… люди редко умеют быть благодарны…
— Разве мало мы принесли серебра?
— Разве мало тебе показали?
Я взвыла и бессильно ударила кулаками в камень. Взметнулась пыль — и зеленоватая взвесь, похожая на летучий мох и вместе с тем ни на что не похожая. Камень был тёплый, будто хранящий в себе след летнего солнца, и шептались кедры, и луна кружила по ночному небу так, как не должна бы кружить луна, и из темноты на меня глядели бессмертные духи.
Сколько чудес! Зачем нужны эти чудеса, если…
Моя воля рассыпалась, сила ушла из разбитого тела, рассеялась в дым. Я была почти слепа от слёз, я гладила и гладила бездумно любимое лицо, целовала бледные до серости веки. Я молилась — губы сами шептали заученные наизусть слова, и каждое из них в отдельности не имело никакого смысла, зато собранные вместе они были отчаянной, идущей откуда-то из глубины просьбой, на какие — я знаю — всё равно космосу.
Дима, Димочка. Я такая дура, Дим. Ты прав во всём, и меня невозможно любить, и я сама любить не умею. Сколько слёз я выплакала, когда мой образ сожгли в метафорическом огне! Сколько раз я повторила тогда, что я не такая! Я не смогу так, во мне есть душа, и если на высших ступенях магистериуму нужны люди без чувств, то это не буду я, потому что я живая, я человек, я всё ещё человек, и служитель не может и не должен до конца убить в себе человеческое.
И что я делала потом, все эти месяцы? Ходила по посёлку, в каждом разговоре напоминая себе и всем вокруг, что я-то не абы кто, а служитель одиннадцатой ступени! Возмущалась, как смеет какой-то провинциальный фельдшер ухаживать за могущественной ужасной мной! Молчала, врала, жаловалась, как со мной не хотят разговаривать — но и сама не слишком хотела слушать.
И теперь… теперь…
Никогда. Никогда больше. Я не знаю точно, в чём именно клянусь, но если Ты слышишь меня…
— Натлексевна, — меня потянули за руку, я зарычала по-звериному. — Натлексевна. Отойдите. Отойдите, ну.
— Дима, — захлёбывалась я. — Дима…
— Юрий Валентинович! Помогите её оттащить!
Я плохо видела их всех за завесой слёз и ещё хуже понимала, чего они хотят от меня и зачем. Я царапалась кошкой, звала серебро — но воли во мне было слишком мало, чтобы оно откликнулось. Инспектор схватил меня сзади под локти, да и выволок за пределы круга.
Мир перед моими глазами трясся и рушился, ноги не держали. Кедры шумели ветками, безразличное небо смотрело на нас слепым глазом-луной.
Я осела на снег, а Соня вдруг улыбнулась пустоте и поманила её рукой.
🜛🜛🜛
Когда я звала душу Уэмо, духов вокруг меня было больше, чем звёзд на небе. Они поднимались ввысь могучим потоком, и за их сиянием я больше не видела мира. Я обращалась к духам, я смотрела на них, я касалась их пальцами, я говорила с ними, и все они существовали для меня — я и забыла задуматься, как странно это могло бы выглядеть со стороны.
Теперь духов вокруг меня не было. Были только чужие руки, силой удерживающие меня на месте — и девочка в слишком тяжёлой для неё шубе, которая смотрела в это непостижимое ничто так, как будто в нём для неё что-то было.
— Возвращайся, — сказала она звонко.
Она раскрыла правую ладонь так, словно держала на ней стеклянный шар для медитаций, а пальцами левой ловко наматывала на неё невидимую нить: цепляла за мизинец, обводила большой палец, перекидывала через указательный. Петля, петля, петля — как у вязальщицы, распускающей неудавшийся свитер и не нашедшей другого способа собрать путающуюся пряжу.
— Стоите? — негромко спросил Юрий Валентинович. — Отпускаю?
Я кивнула с такой силой, что череп чуть не сорвался с позвоночника.
Он освободил мои руки, и я, качаясь и теряясь в пространстве, шагнула к кругу. Я зло тёрла глаза, а слёзы всё текли, текли, смешиваясь с кровью под носом, а беспомощная шальная надежда вымораживала всё внутри.
Пожалуйста, Боже. Пожалуйста. Эта девочка одарена Тобой с щедростью. В ней живёт дикая, необузданная сила, в ней так много таланта, и пусть она пока мало умеет…
Сколько раз я, варясь в зависти и ядовитой злости на всё, чего у меня не будет больше, повторила про себя: «пустой талант совсем ничего не стоит»? Всё дело в старании и годах учения! Ведь я-то уже отдала им пятнадцать лет! И девчонке, которая пока не исписала десяток тетрадей строчками и не сожгла руки ляписом до костей, нужно бы стараться больше — и не воображать о себе невесть что!..
Пусть ей и правда будет дано больше, чем мне. Пусть я ещё не успела ничего безвозвратно испортить.
Соня снова подтянула к себе нить, а потом вдруг накрыла невидимую пасму второй ладонью и прижала к груди. Странная улыбка скатилась с лица, и из-под флёра окутанной силой жрицы снова выглянула зажатая девчонка-подросток из глуши.
— Натлексевна-а-а…
— Что? — хрипло отозвалась я, мертвея внутри. — Что, Соня?
Моё сердце осыпалось осколками, раздирая тело в кровавую кашу.
Она скосила на меня взгляд из-под нахмуренных бровей, скуксилась, совсем по-детски хлюпнула носом. А потом спросила беспомощно:
