— Что делать дальше?

Я смотрела на её руки.

Она так и держала ладони с широко расставленными пальцами, будто там сидел невидимый ёж — или лежала, сияя нежным молочным светом, человеческая душа.

По отпечатку в эфире я могла бы узнать Диму даже в той толпе, что собирается перед главной городской церковью перед зимними праздниками. В моей памяти он хранился бережно и в точности, до последней чёрточки, до мельчайшего внутреннего движения и крошечных биений силы. Я знала, как ложатся на эту основу самые разные чувства, и как они резонируют с моей волей; я помнила, как шуршащими волнами накатывают сны.

Было так легко представить это сейчас. Но мои глаза были слепы.

— Ты… его чувствуешь? — Мой голос надламывался, а воздух застревал в горле и грозил пропороть его шипами насквозь.

— Держу. Да. Вы не видите?

— Нет, — я заставила себя вдохнуть и выдохнуть. — Я… ничего не вижу. Расскажи мне, что видишь ты. Что у тебя… не получается?

— Я его позвала, — серьёзно сказала Соня. — И… вот.

— Это хорошо. Очень хорошо. Ты большая молодец.

— А дальше? Его нужно вложить как-то? Ну, внутрь. Привязать? Пришить там, я не знаю! Дядя никогда не обещал мне, как… он вообще говорил, что из меня ничего не…

— Твой дядя не очень дружелюбный человек и плохо выбирает слова, — сказала я. Дрожь в голосе царапала горло. — Но он велел отдать тебе маску, ты слышала? Он в тебя верит. И я… верю. Давай закончим, хорошо?

— Да, — буркнула она. — Как пришивать-то? Или вы тоже не знаете?

— Не нужно пришивать. Душу нельзя принудить. — Говорить было трудно, всё тело было будто не моё. — В высших слоях эфира мы все становимся чистым намерением, Божественными искрами, рождёнными из космической пустоты, чтобы воплотить План… есть вещи, подвластные магике, и вещи невозможные… служитель исцелением никогда не знает, насколько трудна будет его работа, потому что не знает, что заложено в эфире для…

— Кхм. Натлексевна.

— Да, да… извини, пожалуйста. Извини. Мы обсудим это позже, обязательно. А сейчас ты можешь его отпустить.

— Отпустить?! Но я же его звала! И ловила!

— Ты позвала, и он захотел вернуться. Ты уже вложила намерение, ты напомнила ему о жизни, ты показала дорогу. Так же мы поступаем с… с мёртвыми. Мы провожаем их туда, куда их ведёт природа, мы облегчаем этот путь, но не можем заставить. Теперь самое важное — не мешать, быть опорой и свободой. Просто поднеси ближе…

…и пожалуйста, пожалуйста, пусть я не буду дурой.

Или нет: я буду дурой, обязательно, только не в мистике и не в духах. В другом. В человеческом. Обязательно.

Соня присела на корточки рядом с Димой, пытливо заглянула в бледное лицо, кивнула серьёзно. А потом раскрыла ладони, сложила их ладочкой и подула, будто на летучий снег.

Ночное небо глядело на нас надкушенной луной и веснушками звёзд. Сонно дышали старые кедры. А я всё никак не могла вдохнуть и так и стояла, сложив руки в молитвенном жесте, простецком, не служительском, — и внутри у меня было пусть и больно.

Потом Дима резко сел и хрипло закашлялся. Тогда я осела в снег и разрыдалась снова.

🜛🜛🜛

Шаманка Маше презрительно назвала меня киче, а Соню — чёвеохэ; судя по тому, как скривилась девочка, это тоже не было комплиментом. Зато Оншо, всё так же доброжелательно улыбаясь и болтая на не очень хорошем радском о тысяче вещей сразу, предложил нам всем отдохнуть до утра, любезно занавесил уединённый угол и налил по плошке сеньдо — это был заквашенный папоротник, на который выложили сверху комок обжигающе-горячего нутра раскалённой в живом огне мозговой кости медведя.

Юрий Валентинович пригубил и вежливо назвал варево чрезвычайно интересным. Всё ещё бледная Соня не провела в доме и минуты: покрутилась, повертела завязки на вороте шубы, вышла наружу и бродила там неприкаянно, споря о чём-то то ли с луной, то ли с духами, то ли с самой собой.

От меня она отмахнулась нервно. А у меня так тряслись руки, что я не нашла в себе силы настоять. Так я и застряла у занавески, то привставая на цыпочки и высматривая в крошечное окошко Соню, то нервно глядя на возящегося над тазом воды и своей скоропомощной укладкой Диму.

Из каменного круга в цимь мы вели его под руки. На полпути Диму стошнило, и он долго сидел на корточках, тяжело дыша и вытирая лицо снегом. Сейчас он всё ещё был мучительно бледен, я всё ещё не умела заглянуть в эфир, но Соня совсем расслабилась, а Оншо заявил, что здоровых людей не может исцелить сам Сай-я-линь, как его ни проси.

И это ведь… хорошо, наверное? Хорошо ведь. Всё ведь обошлось, всё… ничего не случилось страшного. Почему же меня трясёт до сих пор так, будто в ладонь вложили оголённый провод?

Миска в моих руках тряслась тоже, но само вейское варево намертво приклеилось к её стенкам.

Дима деловито высыпал в горсть капсул и таблеток из разных пачек и проглотил их, не запивая, а потом снова умыл лицо, встряхнулся по-собачьи и задумчиво почесал голову. Юрий Валентинович посмотрел на него, на меня, потом снова на него — и кашлянул:

— Пойду прогуляюсь.

Куда гулять-то здесь — ночью?.. Или он за Соней присмотреть решил?

В проходе мне пришлось посторониться, а потом как-то само получилось, что я осела прямо на земляной пол и стукнулась лбом в стоящий на сидушке оранжевый медицинский ящик.

— Дим… — нужно было сказать что-то, только слов во мне не было. — Дим, я… я никогда не…

Соберись, тряпка.

— Это был неоправданный риск, — выдавила я. — Это моя ошибка. И я… я…

Он хмыкнул. Стукнула ложка о миску. Я повернула голову, скосила взгляд — мужчина задумчиво ковырял сеньдо.

— Дим?..

— Трихинеллёз, — сказал он.

— Что?!

— Мясо дикого медведя может содержать личинки трихинеллы. В кишечнике личинки вырастают в червей, черви мигрируют по организму и оседают в мышцах, это сопровождается сильной болью, сыпью и лихорадочным состоянием. Часто встречается сильный отёк лица.

Я так вытаращила глаза, что даже перестала плакать. А Дима, проговорив всё это, зачерпнул ложкой потенциально заражённый будущими червями костный мозг и сунул его в рот.

— Чего? — Он вдумчиво жевал, а потом благодушно пояснил: — Оно термически обработанное.

Наверное, это всё просто было слишком даже для меня. Внутренний запас стойкости был вычерпан до дна, и в ответ на это я истерично засмеялась, и слёзы снова сплошным потоком полились по лицу. Я ревела позорно, как девчонка, уткнулась ему в колено и рыдала, рыдала, дура, должна бы его поддерживать, а вместо этого…

— Прости меня, — безотчётно шептала я. — Прости, прости, прости, Дим, я такая дура, я чудовище, Дим, и если ты знать меня больше не хочешь, это будет правильно, я заслужила, так и нужно, я вообще во всём…

— Да ну уж — чудовище…

— Я так старалась быть хорошим служителем, — я всхлипнула. — Я придумала, что я и есть уже хороший служитель! И я совсем забыла при этом быть ещё и хорошим человеком… да ладно хорошим! Просто быть человеком, понимаешь? Я же… как винтик. Функция. Я сама себе ничего не разрешаю, я решила, что ничего не чувствую, я же…

— Наташ…

Он пытался меня утешить, кажется. Я могла бы поддаться этому, но заставляла себя говорить — и о том, что он-то, нормальный, не обязан водиться с долбанутой инквизиторшей, и о том, что если бы я не была заносчивой сукой, я признала бы, что в эфире он наверняка светлее меня — даром что никто из нас не умеет взглянуть на самого себя, и о том, что со мной, кажется, что-то не так, и я не знаю больше, что с этим делать.

Признаваться было больно. Я задыхалась от этой боли, всё тело ныло от рыданий.

— Наташа… Ну не реви.

Он аккуратно тряхнул меня за плечи.

— Наташа, тебе нельзя реветь.

— Почему это?..

— Ты инквизитор. Инквизиторы не ревут.

— Реву-у-ут…

Я задержала дыхание, пытаясь успокоиться. Утёрла лицо. Дима гладил меня по голове, рассеянно и ненавязчиво, как будто я была кошкой, которая гуляет сама по себе.