Я не хочу умирать, Господи! Я не хочу умирать! Господи, Господи, Господи…

Шею сдавило кольцом. Что-то хрустнуло, во рту — кровь. Нет, нет, пожалуйста, я не хочу! В глазах темнело, руки становились всё тяжелее, я уронила их на пол, не в силах больше сопротивляться. В груди резь — все иголки разом истыкали лёгкие, и внутри осталась одна только отравленная кровь. Пожалуйста, пожалуйста…

Жалкий сип. Мир качнулся. Тени глядели на меня сотнями глаз.

Помогите!

По спине постучала детская ладошка, я сложилась в спазме раздирающего кашля и сипло, жадно схватила воздух. Потом зашлась в приступе снова — и кашляла, кашляла, кашляла, пока изо рта на пол не хлынуло серебро.

Бусины и звенья цепочек, обломки браслетов и снова бусины, монетки, кольца, бесформенные капли металла. Они высыпались из меня, звенели по полу, я кашляла, кашляла, но вместо воздуха было только серебро. Много, очень много серебра.

— Это подарок, — шептали голоса. — За все твои уроки…

— Ты нам нравишься. Ты хорошо рассказываешь.

— Будь с нами, Наташа. Будь с нами. Умри.

Глава 10. Без названия

Соню я ждала во дворе, нервно выстукивая по забору рваный ритм.

Дима утром не зашёл — он предупредил ещё с вечера, что повезёт пациентку в Ёрш. Оно было и к лучшему, потому что я едва ли была способна нормально разговаривать. С самого своего ночного пробуждения я проделала в доме десяток ритуалов, направленных на выявление и изгнание самых разных гостей, а также на прозрачность эфира, диагностику эманаций и Бог знает что ещё; другой десяток ритуалов был призван успокоить метущуюся душу, обрести покой сознания, увидеть личностный надлом и далее, и далее, и далее.

Магия твердила мне, будто дом свободен от любых возмущений эфира, а мой ум чист.

Раны на шее саднили. Я раздирала горло ногтями — остались длинные полосы сорванной кожи, кое-где сочащиеся кровью, а порой переходящие в глубокие царапины. Я щедро залила их перекисью, осквернив себя при этом нецензурной лексикой, но шея всё ещё болела так, словно эти следы оставили отравленные когти дикого зверя.

Как я ни вглядывалась, я не нашла на себе следов удушения. Но зеркало отражало синяк на моей спине, и этот синяк повторял формой маленькую ладошку.

Господи Боже. Господи Боже.

Я служительница, и я должна сохранять присутствие духа в самых непростых обстоятельствах. Я должна быть смелой, должна уметь найти в себе силу вопреки ужасу животной части себя.

Я должна теперь, наверное, каяться и просить забрать у меня знаки, потому что я — не — могла.

Господи Боже!..

Это ведь не может быть на самом деле?! Такого не бывает на самом деле! Бывают самые разные и самые страшные вещи, но гости изучены научно. Я читала статьи! Я сама выступала на конференции с докладом о альтерациях эфирных следов при различных уровнях сопротивления носителя, и мой доклад сопровождался — милостивый Господи — графиками и калькуляциями!

И ни в одном, ни в одном, мать его, учебнике не писали о гостях, которые заставляют своих жертв танцевать и задыхаться!

Для этого всего у Ордена не было ни расчётов, ни даже названий.

Шарф казался удавкой. Я тянулась содрать его, бросить в снег и топтать ногами, захлёбываясь рыданиями и криком. Только эфиру известно, чего мне стоило сдержаться. Моих сил не хватило на то, чтобы успокоить руки: правая бездумно стучала по калитке, а левая вцепилась в ручку так, что болели пальцы.

Дом прожигал меня недобрым взглядом слепых окон.

Я могла бы в него… не возвращаться. Вещи — не самое главное в жизни, пусть даже среди вещей есть семейные фотографии и Постулат. Это всего лишь бумага. Бумага с буквами! Я смогу простить себе грех оставления какой-то книги, пусть даже священной!

Вот прямо сейчас. Я одета по погоде, документы и деньги лежат во внутреннем кармане пальто. Я могу открыть калитку, выйти отсюда и пойти прочь, к шоссе. Поймать машину, добраться до Ерша, сесть на электричку. Вернуться в Вежск. Извиниться, ладно уж! И работать в ресторане.

Принимать звонки с заказами, вот что я могла бы делать. Записывать их на отрывные листы через копирку, передавать на кухню, паковать блюда и умолять курьера не трясти коробки. Никогда в жизни я не мечтала о нашем ресторане так, как сейчас.

Бабушка велит томить утку… в яблоках и бруснике, а в утином жире протушить пшёнку. Она знает, как я люблю утку. И она не скажет мне ни слова ни про Дивноводное, ни про служение, ни про то, с каким лицом я в ноябре отказалась от простой человеческой жизни во имя этой мистической херотени. Никто не укорит меня ни словом. Я буду там дома, по вечерам я буду заваривать себе ромашку, а на запах валерьянки сбегутся все окрестные коты. И я просто забуду это всё, как страшный сон!

…если, конечно, рыбы не последуют за мной в Вежск.

Это очень, очень важное «если».

Не знаю, сколько я стояла вот так у калитки, нервно оглядываясь на тёмный дом и то матерясь, то одёргивая себя и вспоминая молитвы. Около часа, я думаю; с Соней мы договаривались на девять утра, а мои ритуалы кончились незадолго до восьми.

Я замёрзла так, что нервно переминалась у забора, отогревала ладони дыханием и тёрла щёки, чтобы вернуть им хоть какую-то чувствительность. Тело болело; рёбра вспомнили, что совсем недавно были сломаны, лёгкие всё ещё горели, шею жгло, ныл надорванный ноготь. Затылок сверлило недобрым взглядом. Милостивый Господи, я знала, что инквизитор — опасная профессия. Но я представляла это совсем иначе!

Наконец в начале улицы показался красный помпон. Соня шагала быстро, размахивая объёмной сумкой, а я всё пыталась расслабить лицо и отцепиться от калитки. Получалось дурно.

— Натлексевна? — Судя по широкой улыбке, у Сони было хорошее настроение. Ну, хоть у кого-то. — А мама нам пирог испекла!

Я тупо смотрела на свёрток у неё в руке. Что-то треугольное в пергаменте, выпачканном жжёным сахаром и чем-то красным. Пирог был, наверное, с вареньем.

— Он отравленный?

— Зачем вы так, — обиделась девочка. — Мама сказала… а почему вы здесь стоите?

— Мне нужна твоя помощь, — мрачно сказала я. — Ты говорила, что слышишь вещи. Ты можешь послушать? И объяснить, что слышишь?

Она глянула на меня с недоумением.

— Это какое-то упражнение?

Можно бы было солгать и сохранить лицо, но в упражнениях я отвечала за безопасность ученика. Здесь я не ручалась за свою собственную.

— Только скажи, и я накрою здесь всё экзорцизмом, — мрачно пообещала я.

Я не стала уточнять, что не уверена больше ни в одном экзорцизме.

🜛🜛🜛

Веранда дома встретила нас привычной гулкой прохладной тишиной, какая всегда бывает на дачных верандах по зиме. Пахло пылью и чуть-чуть квашеной капустой, у металлического ящика, который служил мне холодильником, по снегу были рассыпаны мелкие следы, в опустевшем блюдце из-под молока лежала, раскинув крылья, задушенная синица. Кошка снова гуляла сама по себе — кажется, спать она предпочитала у Зои Игнатьевны.

— Я ничего не слышу, — хмуро сказала Соня. — То есть… только лес. У нас здесь старый лес. Кедры помнят…

— Что они помнят?

— Разное, — уклончиво отозвалась она.

Я открыла дверь и первой прошла в прихожую.

Рыбы глазели на меня из углов. Прозрачные мерцающие глаза, тела, сотканные из цветных бликов. Плавные движения усов, словно рыбы существуют в своём медленном мире, отдельном от нашего. В рыбах не было ни гнева, ни угрозы, но у меня вдоль позвоночника всё равно тёк колючий едкий холод.

Соня прикрыла глаза, и я снова устыдилась, что втягиваю ребёнка в противоестественную — и, вполне вероятно, опасную — мистическую практику. Я не должна этого делать, я взрослая, я служитель, я её наставница, этика не может позволить мне такого. Но к кому ещё мне, в конце концов, обращаться? Шаман мёртв, Вера Павловна видит ещё меньше меня, а Тайная полиция ждёт отчёта по почте!..