Вот и сейчас Дима был там, в самом конце этой дорожки. Сидел на корточках у дальнего забора, и мне пришлось привстать на цыпочки и аккуратно тронуть силой кусты, чтобы увидеть подробности. На Диме была цветастая вязаная шапка, он так и не надел рукавиц и голыми ладонями…

Он гладил зайца и о чём-то негромко ему рассказывал. Я уже видела это раньше, в первый же день после приезда, и тогда только хмыкнула про себя: мол, нет ничего такого уж странного в том, что иногда для человека только заяц и может стать хорошим собеседником.

Тогда я плохо смотрела. Зато сейчас видела ясно.

У этого зайца были рога, ветвистые оленьи рога, тяжёлые, гнутые, похожие на ветви деревьев или на корону.

Ещё этот заяц светился мягким молочным светом, переливами от нежного золота к лазурной голубизне, от розовой дымки к зелёным всполохам северного сияния.

Это был свет эфира, свет беспокойной силы, свет дивной воды — и свет духов.

Глава 20. Дура

Я ударила так, чтобы серебро разлилось сетью над этой очаровательной сценой. Искры ссыпались на заячью шкуру, разрезанный силой воздух как следует приложил Диму по лицу.

Потом я ударила ещё раз. В этом не было никакой нужды, клятый рогатый заяц припал к земле и трясся всей своей порочной шкурой, а Дима отпрянул, потянулся к клетке из серебра и отдёрнул руку, обжёгшись. Но я ударила всё равно, потому что сила бурлила во мне пополам с обидой и гневом.

Я могла бы сдержать её, во мне достаточно воли. Но зачем?

Силы во мне было — до краю. Духи щедры на дары.

— Наташа?.. — Дима таращился на меня так, как не таращился на, мать его, природного духа на собственном огороде. — Ты… ты чего?

— Я?!

Я громко, до боли, расхохоталась.

— Наташа?..

Он шарил по карманам, думая, наверное, что я не замечаю. Но я замечала; эфир рассказывал мне обо всём, что спрятано в куртке; даже если сам Дима забыл об этом, я-то чувствовала: провинциальный фельдшер носил про себе тактические ножницы, жгуты и бинты, спирт и анальгетик.

Я не надела пальто, но мне даже не было холодно. Под ногами хрустел снег, пуганая луна спряталась в тучах, светился один только трясущийся заяц — и, наверное, мои глаза, в которых я не хотела сейчас сдерживать эфир.

— Наташ?..

Я присела на корточки, протянула руку к клетке. Заяц крупный, матёрый. Рогатый. А рога — словно ветки, с них ягоды свисают рябиновые…

Совсем как на той автобусной остановке. Искусная мозаика, горделивый олень; его рога превращались в рябиновые ветви, а вокруг кружили серебряные рыбы. Серебряные рыбы, которыми усыпано всё Дивноводное, какие вешают здесь на запертые дачи оберегами. Странные птицы на павильонах. Шаман, выбранная им кошка и предсказания погоды. Вейские сказки, которые читали всем местным детям, фактория, колокольчики.

Тихое, благостное Дивноводное!

Боже, как только могла я быть такой дурой!

— Почему? — тяжело спросила я.

— Что почему?..

— Почему ты молчал?

— О чём?..

— Об этом! Я спрашивала, Дим. Я спрашивала столько раз. Я спрашивала. Про гостей, про духов, про вейцев! «Это всё враки», так ты мне сказал? Враки?!

Заяц крупно дрожал — так, словно готовился вот-вот упасть замертво. Дима снова протянул к нему руку, просунул пальцы сквозь нити серебра. Он не был служителем, но чистое намерение — что-то тёплое, что-то тихое, — обволокло бедное животное светлой дымкой, которую я могла различить, даже не обращаясь к силе.

— Я не сказал тебе ни слова неправды, — негромко произнёс Дима. Он не поднимал на меня взгляда. Он смотрел на зайца, я смотрела на него и не верила, что совсем недавно всерьёз думала, что этот человек может меня любить. — Говорят, это особое место, здесь чистый эфир, по-особому дышится. Говорят, местные воды способны на чудеса. Говорят, в лесу живут духи, и это из-за них Дивноводное называется дивным. Все это знают, но это ведь враки, верно? Суеверия, магическое мышление. Байки для приезжих, которые хорошо продают «целебную» воду. Враки, в которые никто не верит, но колокольчик на окне всё равно висит в каждом доме.

Всё это он говорил мне, так и было. Про рациональность, что мистику, про суеверия и внутренний скепсис, про вейские сказки и их пользу для привлечения туристов. Я бы приняла эти слова и сейчас — если бы только не заяц, на рогах которого мелко подрагивали рябиновые ягоды.

— Это, — я ткнула в зайца пальцем, — тоже «магическое мышление»?

Дима пожал плечами. Я не видела его лица и не была уверена, что хочу его видеть.

Он молчал, я молчала тоже. Ягодка упала с заячьего рога в снег и протопила в нём лунку, будто капля раскалённого металла.

— Что ты сделала с теми собаками? — спросил наконец Дима.

— С какими ещё собаками?..

— В Вежске. Ты рассказывала, года два или три назад вам звонил горожанин, «у нас во дворе собаки светятся». — Я с трудом вспомнила, о чём он. Кажется, я рассказывала ему эту историю тысячу лет назад, где-то между варениками и лошадиными укусами. — Что ты с ними сделала?

— Мы их переловили и уничтожили, конечно.

— Конечно…

Он снова потянулся к зайцу. Тот прижал уши, а потом потянулся вперёд, понюхал палец. Качались рога, дрожали ягоды, и потусторонний цветной свет плясал по сугробам.

Он трогал меня вот этими самыми руками. Он говорил со мной о чувствах! И, может, о чувствах ко мне — с зайцем. Я сходила с ума, а он врал мне из жалости к одержимой безмозглой зверушке, которую давно пора бы пустить на рагу!

— Отец тоже говорил, что нужно уничтожить их всех. — Дима продолжил, когда я уже думала, что он не скажет больше ни слова. — Вызвать Тайную полицию, армию инквизиторов, усыпать здесь всё ляписом с самолёта. Я тогда ещё мелкий был, но мне потом пересказали…

Димин отец был приезжим служителем, и с женой у них вышло что-то плохое. Вот это и вышло? Светящиеся зайцы?..

— Что его остановило? — сухо спросила я.

— Деньги, — Дима усмехнулся. — Ему хорошо заплатили. И он уехал. Звал маму, но она… не согласилась, в общем.

— Кто заплатил?

— Посёлок. Глава администрации. Ложа. Не знаю точно, может, все сразу.

— И он… просто взял деньги? И… ничего не сделал? Даже когда обрушилась церковь?!

— Это были хорошие деньги.

— Настолько хорошие?

Дима впервые поднял на меня взгляд, и я неожиданно для себя увидела на его лице кривую усмешку, так не похожую на его обычную улыбку.

— Я тоже был удивлён.

🜛🜛🜛

Димин отец служил исцелением, и это из-за него сам Дима зачитывался Лекционарием и мечтал о мантии — я помнила об этом. Помнила и о том, что из Дивноводного Игорь… его отчество я то ли забыла, то ли и не знала никогда… так или иначе, из Дивноводного он уехал, разругавшись с женой, и никогда с тех пор не возвращался. Сын ездил к нему в Ярв, потом переехал туда насовсем, пошёл в медицинское — это было за год до обрушения церкви и, должно быть, за месяц или два до смерти Володи Никитина.

Дима уехал после третьего класса старшей школы. Это рано, если задуматься — он мог бы закончить здесь все пять и только затем поступать. Знал ли его отец о чём-то?

И когда Дима услышал про те самые «хорошие деньги»? И не потому ли так и не стал ни служителем, ни даже врачом, как наверняка мечтал?

Теперь Дима жил здесь и ухаживал за матерью. А отцу, кажется, не звонил даже накануне праздников.

— Ты мог бы обратиться в Тайную полицию сам. Или в инквизицию. Не в Ёрш, Ёрш, наверное, тоже любит серебро, но Силинск… в Силинске могли бы…

— Прислать армию экзорцистов? И кукурузник с полным баком ляписа?

— Значит, это было бы правильно!

— Ну, конечно.

— Ты же сам осуждаешь отца за…

— За взятку? Да, — он брезгливо поморщился. — Но залить ляписом всё Дивноводное?..

Залить ляписом! Как будто у Силинской Ложи нашлось бы столько ляписа… Но Орден могуществен и велик, Орден — не одна перепуганная женщина, лишившаяся всей привычной силы и черпающая её из дивной воды. Разве не соберётся здесь целый поезд инквизиторов, и разве не смогут они все найти и упокоить всякого рогатого зайца, всякую назойливую рыбу и самого Сай-я-линя?