А если вейский шаман рискнёт при людях Ордена надеть свою полосатую маску, он просто умрёт вместе со своим богом, вот и всё.
Тогда Дивноводное перестанет быть дивным и станет каким-нибудь там… Чистоводным, не знаю. И не будет ни потока приезжих, верящих в местные чудеса, ни новых павильонов, ни железной дороги. Будет только вымирающий провинциальный посёлок, каких тысячи в спящей глубинке.
— Это всё из-за денег, — медленно сказала я. — Из-за выгоды. Это всё важнее, чем…
— Выпусти зайца, Наташ. Пожалуйста.
— Ты об этом думаешь? О зайце?!
— Выпусти его. Пусть… бежит. Их всё равно сотни здесь.
Я расхохоталась. Если бы этот смех услышал хоть кто-нибудь посторонний, он ни на мгновение не усомнился бы в том, что я одержима.
— Конечно! Заяц, конечно! А я, дура, придумала, что… Я спрашивала тебя. Я спрашивала столько раз. А ты врал мне ради своих клятых зайцев!
— Наташ, это не мои зайцы.
Я снова захохотала. «Не его зайцы»!.. Ну, разумеется, это ведь самое главное: что зайцы эти — «не его»!..
— Я спрашивала, — повторила я хрипло. — Ты видел, что со мной делают эти твои «враки». Я с ума сходила, Дим, я чуть не умерла на кладбище…
— Ты искала там труп, а не…
— …вся покрылась чешуёй и эвакуацию объявила, дура…
— Ты ни о чём тогда со мной не говорила!
— …сама себя сдала в Тайную полицию…
— Что?..
— …чуть не утонула в этой клятой купели…
— Да ты сама твердила, что «в порядке», и чтобы я не лез в твои «служительские» дела!
— …с рыбами этими, с-с-сука, разговаривала!
— Какими рыбами?..
— Дивными! Дивными рыбами, Дим! В которых никто не верит, которые как этот твой бедненький, мать твою, зайчик, ну зайчик и зайчик, как же можно обидеть бедную милую зверушку, как смеет подлая бессердечная инквизиторша препарировать чудо!.. — я снова смеялась и захлёбывалась то ли этим смехом, то ли эфиром, то ли чем-то ещё. — Я спрашивала тебя. Я спрашивала — а ты — молчал. Трахал меня и молчал. Может, ты и всю эту хрень с «ухаживаниями» придумал, чтобы за мной приглядывать было удобнее? А потом, как там Зоя Игнатьевна сказала… «Димка напишет что-нибудь про сердечный приступ»? Боже, какая я дура. Какая дура! Зачем бы ещё тебе сдалась занудная перестарок в инквизиторских браслетах!..
Он выпрямился так резко, что я чуть не упала в снег, а потом вскочила снова. Меня колотило, а редкие приносимые ветром снежинки растворялись с шипением раньше, чем касались окрытых волос.
— Серьёзно?! Вот так ты обо мне думаешь?
— А у меня есть поводы думать о тебе по-другому?!
Дима стянул с головы шапку и запустил пальцы в волосы, а потом с силой растёр ладонями лицо.
— Наташа, — он говорил очень размеренно, но голос дрожал от ярости. — Ты спрашивала про вейские сказочки, о да. Но, дай-ка подумать, что ты рассказала мне об этих своих рыбах? О плавании в купели? О Тайной полиции? Помнишь, Наташа? Ни-че-го!
— А должна была?!
Он усмехнулся — незнакомо и недобро.
— Нет. Ну, конечно, нет, Наташа. Ты ничего мне не должна, это ваши дела, высокие, служительские. Что о них знать простым смертным? Ты будешь просто задавать вопросы и не объяснять, откуда они взялись, а я буду возить тебя, куда скажешь, откачивать, когда ты чуть не подохнешь в очередной раз, дрова рубить и окна конопатить, уговаривать съездить в больницу или в Ложу, чтобы ты в ответ снова сказала мне, что я нихрена не понимаю. Потому что у тебя — мистика, эфир! Тайное знание! Вы все такие, просветлённые, замотанные по уши в свои секреты! А потом ты спрашиваешь, почему же глупые низшие люди не рассказывают вам обо всём и сразу. Ты-то с ходу отлично придумаешь, как разрушить всё, с чем люди живут в мире сотни лет. И как переубивать махом всех зайцев.
Сила звенела во мне оглушительно, каждая нить серебра была моим продолжением, и в их сплетениях дрожало противное природе одержимое существо.
Меня учили, меня учили хорошо. Я принесла много клятв, я отдала им пятнадцать лет своей жизни. Я уничтожила сотни гостей, мои экзорцизмы убивали людей, которые слишком поздно пришли умолять меня о помощи. Я чуть не умерла от боли в красной комнате, мой мужчина сжёг все чувства ко мне, моя плоть горела от ляписа, меня закапывали живьём. Всё это для того, чтобы сейчас я твёрдо знала свой долг.
Я подняла руку, пробуждая волей серебро. Дима стиснул зубы и смотрел только мне в лицо.
— Я тебя люблю, дуру. Но тебя, мать твою, невозможно любить.
🜛🜛🜛
Сила хлестанула по снегу, разрезала надвое сугроб, стукнулась в стенку сарая и рассыпалась искрами. Заяц блестел глазами-бусинами и не шевелился, но стоило Диме тронуть мохнатую спину — взметнулся и задал стрекача.
— Я с ума схожу, Дим, — тихо сказала я, глядя, как гость скрывается в темноте. — А ты… якшаешься… тьфу.
Он прикрыл глаза.
— Иди в дом, Наташ. Не мёрзни.
Мне совсем не было холодно. Внутри бурлил выпестованный годами служения инквизиторский азарт, и он требовал от меня бежать в ночной лес, выплёскивая силу и расчерчивая мрачное небо линиями. Найти всякое непокойное проявление эфира, изрезать дурных болтливых рыб, расчленить рогатого зайца, выпотрошить сияющих птиц, над каждой кровавой сценой прочесть покаяние и экзорцизм. Умыться снегом. Вернуться обратно, в гостиную Ложи… выпить хорошего чая и заполнять формуляр, то и дело отвлекаясь на пустую болтовню с рецепционисткой.
У магистра Андрея гость, прибыл инкогнито, но наверняка из-за того скандала с реликвиями. А на площади Трёх ворот вечером ждут фермерскую машину, обещают говяжью вырезку по хорошей цене, хотя тебе не нужно, наверное, да? Хорошо, когда у семьи целый ресторан! А Костя предложение всё не делает? Сама его к стенке припирай, чем больше мужчина думает — тем больше придумывает глупостей. Время на него тратишь, а он, может, и не женится никогда.
Он и не женился…
Я ещё несколько мгновений смотрела в черноту кедрового леса, а потом встряхнулась и деревянным шагом ушла в дом.
Пахло теплом и хлебом. Гретым металлом. Трещала печь, над ней вздыхали сохнущие шапка и варежки. На варежках — олень… яркий, красный. Интересно, имела ли в виду мастерица, что на рогах этого оленя должны качаться рябиновые кисти?
Из холодильника на меня смотрели ополовиненная банка баклажанной закатки, ковшик риса и пергаментный свёрток рыбы в кляре. От вида еды тошнило.
«Люблю тебя, дуру», — так сказал Дима. «Люблю»! Как будто любящий человек будет врать вот так, когда… умалчивать, что…
Хлопнула дверь. Я сцепила пальцы до боли, плюхнулась на стул. Зло дёрнула резинку с растрёпанной косы. Дура, дура, дура!
Хлопнула дверь, полилась в раковине вода.
На кухне Дима первым делом открыл холодильник, сунул руку внутрь, задумчиво взвесил банку с баклажанами и, поморщившись, поставил её обратно. Может быть, его тошнило тоже.
— Никогда и никому в Дивноводном не вредили духи, — негромко сказал Дима, вытягивая ноги на стуле и прикрыв глаза. — Есть страшилки всякие, бабушкины сказки, но всерьёз — никогда. Владимир Олегович всегда повторял, что в легендах духи просто… есть. Вот и всё.
— Как же Володя Никитин?
— А что Володя Никитин?
— Он говорил с духами. Он умер из-за духов.
Дима с сомнением покачал головой. Я растёрла лицо руками.
— А инквизиторы? В Ерше не могут не знать.
— Они их исследуют, — огорошил меня Дима. — Приезжают два-три раза в год, как-то даже ездили к вейцам, магистр самолично готовит большую работу.
— У них нет магистра, — хмуро поправила я. — Во главе Ложи Ерша стоит служитель Иннокентий четырнадцатой ступени, но он пока не признан достойным мантии.
Серьёзный пленарный доклад и объёмный вклад в вопрос изучения природных духов мог бы, конечно, помочь с титулом. Вся эта история тянется очень давно — но, может быть, причину скрытности искать как раз в подковёрных играх? Большая работа, статус Ложи, возможно, иное распределение бюджета… Ложа Ерша, кажется, считалась дочерней при Силинской.
