— Буду, — смиренно сказал Дима.

На меня он глянул с подчёркнутым осуждением, как на предательницу. Я сделала самое невинное лицо, на какое только была способна, но улыбка всё равно растянулась до ушей.

Конечно, Ира показывала мне фотографии. О, что это были за фотографии!..

В начале альбома была вклеена фотография из младшей школы: Дима, очень смешной и чудовищно лопоухий, гордо стоял на школьной крыльце с огромной охапкой астр. Букет был размером с половину Димы, портфель торчал над плечами. Смотрел мальчик против света и поэтому смешно щурился, но я всё равно сразу узнала в нём своего Диму — по этой его противозаконной улыбке, которая с тех пор хоть и заросла бородой, но всё равно ни капли не изменилась.

Следующей в альбоме тоже была школьная фотография, только уже серьёзная, явно снятая не на любительский «Рассвет», а приглашённым фотографом. Здесь Диме тоже было лет семь или восемь, он сидел на столе рядом с глобусом, важный, гладко зачёсанный, в слишком длинном тёмном галстуке. Уши у него по-прежнему были врастопырку — я и не замечала раньше, как так? Надо будет на досуге пощупать повнимательнее.

Дальше снимки шли без логичного порядка. Тощий подросток с велосипедом — а потом сразу надутые щёки, торчащие из гигантского свёртка. Ещё были Дима в обнимку с гусём, Дима на фоне вокзала в Силинске, Дима, висящий с ветки вниз головой. Потом свадебные фотографии: в невесте можно было узнать Иру, а жених был одет в белый костюм и носил крупные служительские знаки. Он был высокий, очень худой и совершенно лысый.

Молодожёны на фотографиях улыбались. На первой — просто стояли в обнимку, на второй — держались за руки и смотрели друг на друга, а на третьей жених нёс невесту по крыльцу вниз. За ними высилась старая церковь — и раньше это была чудесно красивая церковь! Большая, богатая, высокая; нынешняя пряничная свечная терялась на фоне основного здания и в прошлом, наверное, служила папертью. Стены поднимались на высоту четырёх этажей и были украшены глазурями, хорошо различимыми даже на фотографии. Венчал церковь шатровый свод.

Я вздохнула. После обрушения от всего этого богатства остались аккуратная квадратная башенка, белостенная ограда, расходящаяся крыльями в стороны и несколько дополнительных построек. Жалко…

Следом за свадебными шла фотография, на которой Дима деловито запихивал прорезыватель в пасть крупной мохнатой собаке. Пёс принимал детское внимание стоически.

— Димка месяца полтора ползал только задом, — по секрету сообщила мне Ира. — Я уже волновалась, Игорю плешь проела, чтобы отвёз ребёнка в город к ортопеду. А это ему так просто нравилось, паразиту!

Я хихикнула, и мы, не сговариваясь, глянули на дверь, за которой порядком повзрослевший паразит приносил матери пользу путём починки крыши.

— А что со служительством? — спросила я, разглядывая общий снимок третьего класса и выискивая на нём Диму.

Женщина вздохнула.

— Как человек Игорь скотина. Но умел, знаешь, выглядеть… Он исцелял в Никитинской здравнице, мы познакомились с ним у кранов. Он должен был проработать год по распределению, а вместо этого женился на мне. — Улыбка на её лице показалась мне какой-то тёмной, неправильной. — Он уехал, когда Димке было шесть. Брал его потом на лето, и Димка каждый раз с горящими глазами рассказывал, что будет, как папа! Ну и уехал к нему, как дорос. Учиться.

— Но в Орден не пошёл?

— Не взяли.

Я нахмурилась. Прийти в ученичество мог любой желающий; Орден принимает даже тех, в ком не видит ни капли таланта. Первые ступени требуют от человека в первую очередь прилежания. Мне сложно было поверить, что мальчишка, который несколькими годами позже работал ночами на скорой помощи, не справился бы с образностью и абстракциями начал Тайного знания.

— Вы имеете в виду, он не прошёл посвящение?

— Не взяли, — повторила Ира и поджала губы.

Понятнее мне от этого не стало, но я предпочла не спрашивать дальше. Ира смотрела в потолок, а я пыталась вспомнить, знаю ли хоть что-нибудь о ложе Ярва. Ярв был на юге, но принадлежал, кажется, к традиции верхней арки, которую отличала прежде всего скромность ритуала. Кажется, магистр Степан Шилов был из Ярва — я однажды слышала его доклад о регуляризации спящих лож.

Ничего об особых правилах приёма в ученичество я не слышала.

К тому же, я ощущала в Диме некоторую склонность к чувствованию эфира. Он знал редкие Уроки из Лекционария, интересовался моей книгой со знаками… Я говорила даже как-то, что из него мог бы получиться служитель. Он отшутился тогда — и я не почувствовала ни обиды, ни ожесточения.

«Я не очень понимаю в ваших Орденских штучках»…

Странно это всё.

И вот как раз тогда дверь хлопнула, Дима шумно отбил валенки о порог, куртку снял, шапку повесил на крюк, который наверняка здесь для его шапки и прибита, по-собачьи расфырчался над раковиной. Это были такие привычные домашние звуки, и мне так легко было представить Димино лицо при каждом из этих движений.

Я же знаю его — всего ничего! Когда я успела так к нему привыкнуть? И почему сейчас я вся становлюсь как будто проще, легче, светлее, почему улыбаюсь дурочкой, почему от глупых фотографий вдруг становится хорошо?

— Ма-ам! — Дима заглянул в комнату, увидел фотоальбом и закатил глаза. — Ну зачем!..

— Ну-ка пирожок бери. Ты ещё Наташе снеговика обещал.

Он откинул полотенце и уставился на ряды пирожков хмуро, как будто пытался выбрать из них — совершенно одинаковых, почти по-фабричному, — самый большой. Я ни на скол не верила в его возмущение: не может быть, чтобы он привёл меня сюда и не догадывался, что мне покажут его и щуплым подростком с ногой в гипсе, и лопоухим бутузом на горшке.

Я украдкой погладила альбом. На очередной фотографии Дима был уже бородатый, в фельдшерской форме, сидел на подножке своей машины и смотрел в кадр чуть устало. И всё равно улыбался.

Если бы он всё-таки был служителем…

Если бы всё-таки…

Глава 13. Между строк

— …ты видела?

— Тс-с-с…

— Я вот никогда такого не видела! Всякое видела, Машк, а я-то хорошо насмотрелась, ты знаешь! В Кренске когда жили, у нас прямо в бараке нашли одержимого, его скрутили на нашей кухне, Машк! Думаешь, я не видела? Браслеты их… ещё пахнут они… падалью пахнут, Машк.

— Тш-ш-ч… ну ты специально что ли?

— Девятой ступени! Там с ними был — девятой ступени! Знаки эти их серебряные, всю кухню засыпали своей гадостью, я ещё подумала — сахар, а она жглась! Так вот, этот, кренский, девятой ступени — он был нормальный, Машк. А эта…

— Ты до плохого договоришься.

— Что думаешь, — смешок, — прибьёт меня?

— Ну уж — прибьёт…

— Вот и я думаю — побоится! Но я говорю тебе, вот это всё — это даже для орденских перебор. У неё глаза светились как, ты видела? Чистые фонари! И кожа тоже… на руках чешуя…

— Так и ступень одиннадцатая.

— И чего она из-за этого — русалочка?!

— Почём мне-то знать, что они там умеют… мне Ксенька рассказывала, она из свечи птичку сделала в одно движение. Может она и себя умеет — в рыбу? Мало ли что!

— Человека! В рыбу!

— Ну, такое себе, да…

— Ты себя успокаивай сколько хочешь, а я Пётрвасильичу сказала прямо: хоть стреляй меня, а Володя на её уроки больше ходить не будет. Пусть на второй год оставляют. У меня всего один ребёнок, чтобы бешеной бабе его скармливать! А по весне эта уедет, да и всё на том.

— Это если уедет…

— Уедет, уедет.

— Ох, Танечка. Ты мне вон говоришь себя не успокаивать, так и ты тогда головой подумай! Правильно Игнатьевна тогда сказала, зря её к шаману потащили, пусть бы и сдохла. Димка написал бы что-нибудь, ну, что там пишут, сердце там или пневмония… а теперь-то…

— Да с чего бы ей не уехать!

— Дура ты, Таня… А Пётр Васильевич что сказал?

— Сказал — подумает…

Я усмехнулась и покачала головой. Русалочка, надо же.

Женщины так и судачили на крыльце церкви, то увлекаясь, то переходя на встревоженный шёпот. Одна из них, повыше и погромче, «Танечка» — бурно размахивала руками; вторая, пониже и поплотнее, «Машка» — тревожно обшаривала взглядом площадь.