— Мы знакомы, — буркнула я.

Я видела её несколько раз в церкви и как-то чертила ей блогословление на здоровье: женщина сильно хромала. Правда, как её зовут, я вспомнить не смогла.

— Пообщаться, — поправился Дима.

— Я ей всё равно не понравлюсь.

— Чего это?

— Вообще-то я старая!

— Ничё, — безмятежно отмахнулся Дима. — Ты главное не говори, что детей не хочешь.

— Но я хочу!

— Ну вот и славно. У тебя же нет уроков завтра?

— Н-нет, — неуверенно сказала я.

Мне казалось, с того дня, когда я вышла к лесу, полная силы дивной воды, прошла вечность. А на деле — всего-то больше недели, и завтра была суббота, а Пётр Васильевич ждал меня в школе только в понедельник.

Время всё равно что сошло с ума. Или, что вернее, с ума сошла я — потому что мне виделись рыбы; потому что я плясала голая и кашляла серебром; потому что сейчас вместо того, чтобы твёрдо отказаться, я обвила руками его шею и потянулась целоваться.

Это просто было слишком хорошо. Непреодолимое искушение — а у ж инквизиторы знают кое-что об искушениях!.. Во мне было достаточно выдержки, чтобы просидеть трое суток перед кувшином и не сделать ни глотка. Даже этой выдержки не было достаточно для того, чтобы не целовать Диму.

Борода была мягкая-мягкая. Усы щекотные, но больше не кажутся мне колючими — то ли отросли ещё немного, то ли мои губы привыкли. А Дима вкусно пахнет, и от того, как он меня касался, сладко кружилась голова.

Где-то там снег заметал сарай со сломанной крышей, а чужая мама вязала очередной свитер или лепила пирожки. Мы целовались, как два дурака, я тёрлась носом о бороду и гладила уши, а руки Димы бродили где-то в окрестности мест, о которых неприлично говорить в обществе.

— Так пойдёшь? — хрипловато спросил Дима, когда мы оторвались друг от друга.

А мой светящийся внутренний пузырь вопреки всему будто надулся и стал ещё легче, и от этого во мне проснулась какая-то другая я, игривая и нагловатая. И это она — не я, конечно, не я, — вздёрнула бровь и мыркнула ему в ухо:

— С тебя снеговик.

— Снеговик?..

— С морковкой и в шарфе!

А Дима послушно заржал:

— Всё ради твоей помощи с сараем!

🜛🜛🜛

Мама Димы, Ирина Сергеевна, была очень маленькой — ниже меня на добрую голову, как у неё только мог получиться лось вроде Димы, — румяной и улыбчивой женщиной, тяжело подволакивающей левую ногу. Аккуратно моргнув, я с сожалением поняла, что Дима действительно мог вернуться в Дивноводное из-за матери. В эфире колено выглядело почти мёртвым, и вряд ли эта женщина смогла бы жить без сыновней помощи.

Больная нога, массивная трость и задвинутые в угол ходунки не мешали Ирине Сергеевне много улыбаться, активно жестикулировать и излучать такую бодрость, что становилось даже немного стыдно. Голова у неё была рыжая-рыжая, а у ушей виднелись бледные пятнышки — видимо, она совсем недавно красила волосы.

Мы неловко обнялись, Дима глубоко наклонился, чтобы мама клюнула его в щёку поцелуем, а потом полез на крышу.

Жила Ирина Сергеевна на Крайней улице, и её участок мог похвастаться тремя длинными теплицами и горбами укутанных на зиму цветов. Вместо лестницы к дому вели длинные сходни с перилами, а дорожки были вычищены до досок и подсыпаны песком.

Крыша сарая провалилась на углу почти над дверью — настил, похоже, не выдержал снега. Дима лопатой спихивал сугроб вниз, на самого себя при этом ругаясь, а потом грозно скрипел там наверху пилой.

Помощь с гвоздями ему не понадобилась, да и предложить я её не успела: Ирина Сергеевна увлекла меня в дом.

— Дима много о вас рассказывал, — сказала она, приподнимая полотенце и демонстрируя совершенные румяные пирожки. — С яйцом и луком, будете? Димкины любимые!

— Спасибо. — Пирожки были ещё горячие, но не слишком.

Во дворе что-то грохнуло, но Ирина Сергеевна даже не вздрогнула. Она сидела, вытянув больную ногу — судя по тёмному следу на крашеном полу, это была годами повторяемая поза. На столе красовалась вязаная салфетка, ажурная, как паутинка, а поверх этой нежности паровал здоровенный чайник со сколом на носике.

Свитер на женщине тоже был вязаный, пушистый, полосатый — у Димы был похожий. Наверное, все его свитера, шапки и носки были родом из глубокого кресла напротив печи. И ещё подштанники! Синие подштанники с зайцами, которые Дима умудрялся снимать с таким ровным лицом, как будто это были костюмные брюки.

— У вас золотые руки, Ирина Сергеевна, — вежливо сказала я. — Это очень светлая вещь.

Она рассмеялась. У неё было очень круглое, мягкое лицо; чертами Дима очевидно пошёл в отца, зато вот эта лёгкая тёплая улыбка точно досталась ему от матери.

— Зови меня Ира, — решила она. — И пирожки кушай!

— Очень вкусно. Спасибо.

У нас с Димой, очевидно, не было никакого будущего — я осознавала это со всей ясностью. Он фельдшер в провинции, из которой я уеду по весне. Мой наставник всё ещё уверен, что я одумаюсь и вернусь к инквизиторам, и он прав по крайней мере в том, что для служения знанием во мне не хватает душевного тепла. Так или иначе, Ирине Сергеевне никогда не быть моей свекровью. Я здесь знакомлюсь скорее с прихожанкой и местной жительницей, чем с матерью своего мужчины, даже если Дима придумал себе что-то другое.

Перед первой встречей с родителями Кости я долго выбирала платье и расспрашивала его о том, что принести к столу и о чём стоит говорить. Они принимали меня как родную, я называла их свёкрами, на юбилей они подарили мне дорогущий шёлковый шарф. Костина мама плакала навзрыд — «Наташенька, как вы можете так, за что вы так с нами!..» — когда я сообщила, что уезжаю из Вежска и не хочу больше видеть Костю.

Ирина Сергеевна предлагала звать её Ирой и спросила жадно:

— А какой вы носите размер?

Я так растерялась, что ответила. А Димина мама оглядела меня деловито, с прищуром, и постановила:

— Лучше всё-таки мерки снять!

Умение забалтывать собеседника явно передавалось по наследству. Потому что, честное слово, я не знаю, как Диме удалось уговорить меня на этот визит. И не знаю, как получилось, что я стояла по центру комнаты с укушенным пирожком в руке, а Ирина Сергеевна крутилась вокруг меня с сантиметровой лентой, как будто у неё не было никакой больной ноги.

Она болтала о том, что маленьким Дима лечил наложением рук плюшевых медведей, а если вдруг у него плохо получалось, мама ночью аккуратно чинила игрушки — мол, магии просто нужно было время, чтобы подействовать. Ещё рассказывала, что на каникулах после первого курса Дима покупал свиную кожу кусками и тыкал в неё иголками, извращенец! А я смеялась, что как-то в учебных целях благословила шестьсот двадцать печений. И любимый цвет у меня — зелёный. Ёлки? Ёлки — это прекрасно! Хотя можно и с оленями! Подождите, подождите, Ира, ну зачем же мне свитер?..

К тому моменту мы, конечно, перешли на ты. И судьба свитера, разумеется, была предрешена. И мой светлый пузырь внутри всё рос, ширился, пушился, мерцал искорками, и что-то глупое во мне почти готово было поверить, что…

Ира перемеряла мою руку и прикладывала к запястью цветастую пряжу, недовольно цокая языком. Со двора какие-то звуки, взвизг пилы, стук, скрипы. Бедный Дима. Он там умается с этой крышей, а я тут пирожки жру. Надо ему хоть чаю вынести, что ли…

— Всё-таки лучше бордо, — постановила Ира и резким движением смахнула все свои пушистые богатства в огромную коробку. — А носки уже из чего попало, чего носками перебирать, да?

Я неуверенно ей улыбнулась, а она хихикнула, как девчонка, и мне подмигнула:

— Всё-таки Димка мой сын. Я и не думала, что его снова потянет на служительское!

🜛🜛🜛

— Ма-ам! — деланно возмущённо воскликнул Дима. — Ну зачем!..

— А что такое? — Ира лукаво захлопала ресницами. — Вот на лучше пирожок, и варенец я ставила, будешь?