На двери никто из них не смотрел. Я стояла в тени массивного церковного канделябра, слушала досужие поселковые сплетни и ждала, пока темноту свечной развеют яркие лампы люстры и Вера Павловна пригласит всех внутрь.

В прошлую седмицу я не была на службе — я даже не уверена, что она тогда состоялась. Сама я тогда бродила тенью среди снега и кедров, погруженная в беспамятную дымку нечеловеческого чувствования.

Это было всего неделю назад, подумать только. Для меня с тех пор случилось столько всего, что прошло будто бы не меньше полугода, а вот для сплетниц Дивноводного новость не успела пока устареть.

— А Тамара Львовна, ты слышала, Машк? В доме заперлась! Сказала, пока эта не уедет, так и не выйдет. И весь забор увешала колокольчиками

— Ну она всегда была с придурью.

— Придурь или нет, а колокольчиков я у неё купила дюжину… это шаманские ещё, Уэмо сам их делал. Таких и не будет теперь больше. Да упокоится в мире…

— Да упокоится… Дюжину взяла, говоришь? Я бы может пяток, на всякий случай. Дорого заплатила?

Подслушивать — негодное занятие; даже слова, сказанные тебе открыто, не всегда можно понять верно, а слова украденные сознание легко превращает в ложь. Вот и сейчас я думаю, что «Игнатьевна» — это Зоя Игнатьевна, радушная соседка из дома напротив, та, что шипела на Андрея Андреевича, что он недостаточно меня боится. Но мало ли на самом деле в посёлке женщин с таким отчеством?

И кто-то из них предпочёл бы, чтобы я умерла. Впрочем, это был не первый раз, когда мне желали смерти.

«Димка», который «ну что-то там напишет», — это, конечно, мой Дима, фельдшер Дивноводного. Я вполне уверена, что он мог бы придумать что-то лучше пневмонии, он вообще мастерски умел ругаться медицинскими словами. И Вера Павловна, конечно, подписала бы то, что ей скажут.

А колокольчики — это, наверное, те же, что висят на мосту через ручей и позвякивают, даже когда нет ветра. Говорят, будто вейские колокольчики звучат, когда их касаются духи. А в Дивноводном хорошо дышится; Дивноводное нравится духам.

«Пусть бы и сдохла». Я знаю, конечно, что люди боятся инквизиторов. Но разве ведь настолько, чтобы обойти служителя стороной и оставить умирать?

А ещё — с чего бы мне не уехать?

Я ведь в Дивноводном по назначению. И чьё бы оно ни было, службы знанием или Тайной полиции, моя работа здесь не бесконечна. Пройдёт несколько месяцев — и я уеду отсюда навсегда. Вернее всего, не успев даже попробовать знаменитых магнитных ванн, закрытых в несезон.

Болтовня на крыльце прервалась, а потом громкая «Танечка» принялась бурно рассыпать вопросы и сожаления вперемешку.

— Не могу сказать, — строго сказал Юрий Валентинович. — Вы можете сделать официальный запрос…

— Ой, ну уж, запрос! Мы же по-соседски! Сто лет у нас никто не терялся, да и где тут теряться, места-то совсем тихие!..

— У вас не найдётся чистого платка?

— Ну, конечно, конечно. Ма-ашк?!

— Держите.

Я выглянула из-за двери. Юрий Валентинович, неуклюже зажав портфель между коленями, тёр платком стёкла очков.

— Если вы хотите помочь расследованию, можете рассказать мне про охоту, — сухо сказал инспектор.

— Охоту?.. Да вы что, у нас и не охотятся.

— Зимой?

— Да и летом…

— Я слышал, к посёлку выходят хищники.

— Болтовня всё! Россказни для приезжих. Машк, сейчас половина только? Тамара Львовна же сразу за поворотом живёт, успеем к ней до службы.

— А?..

— К Тамаре Львовне, Машк! Пойдём, пока доковыляем по этим сугробам! Чего-то Андрюша не выехал сегодня, а без трактора-то… доброго дня, господин инспектор!

И женщины заторопились вниз по ступеням.

Юрий Валентинович проводил их долгим взглядом и надел очки. Аккуратно сложил платок пополам, а затем ещё раз пополам; спрятал его в карман. Какое-то время он смотрел в пустоту, а я смотрела на него.

Охота-то тут при чём?

Обсудить это с инспектором я не успела. Вера Павловна отворила двери, и я поспешила выбрать для себя стул в тени от колонны.

🜛🜛🜛

Мне было не привыкать к шёпоту за спиной.

Школьницей, когда я столкнулась с этим впервые, я старалась разъяснить шепчущимся, почему в их тревогах нет никакого резона. Служители отметили меня в четырнадцать лет, я начала брать уроки и делала первые успехи — и мои глаза быстро приобрели рассеянное мягкое мерцание, похожее одновременно на сияние болотного светлячка и блеск мыльного пузыря. Так через меня выглядывал в мир эфир, а я пока не могла достаточно контролировать своё умение.

Люди боятся таких глаз. Я слышала, будто они «рыбьи», «неживые», «как у стеклянной куклы». Ещё говорят, что у одержимых бывают такие же глаза, и будто не сразу можно сказать, получится ли из человека служитель или чудовище.

Ещё люди знают, что даже в самом начале обучения все мы кое-что можем. Моё слово уже тогда весило больше, чем слово обычного человека; понимание этой власти и ответственности приходит много позже силы. Моё дежурное «будь здоров» однажды излечило от простуды одноклассника, и он мог бы поблагодарить меня за это. Но он испугался. Всего за несколько мгновений до этого он сказал «чтоб ты сдохла» и чихнул — а теперь, видимо, представил, что было бы, если бы я ответила иначе.

Тогда за спиной стали шептаться. Болтали разную ерунду, и я знала, что это ерунда, и знала, что она не должна меня трогать. Но между лопатками всё равно бродило неприятное чувство, какое бывает, если ты увидел большого паука, а потом потерял его из виду.

Это не очень-то приятно — стать «странненькой», даже если никогда и не была душой компании. Но к этому привыкаешь, конечно; со временем — привыкаешь.

— …обещали починить.

— Это из-за неё, да?

— Давно было надо. Но если гость…

— Взаправду был, думаешь?

— Да она сама всё равно что гость.

Я покачала головой и поправила платок. В церкви царил пронизывающий холод.

В Ордене я была среди своих, и у всех у нас иногда бывали «рыбьи» глаза. Десять лет за моей спиной никто не шептался — до истории с вагоновожатой.

Это была плохая история. Вся Ложа гудела ещё несколько месяцев, из столицы прислали пожилого сердитого инквизитора с «дружеским визитом» (но все понимали, что с проверкой), наш магистр позволил себе несколько неблагих слов, а мне пришлось узнать, каково это — быть странной среди странных.

Исключительно редко бывает, что одержимость остаётся незамеченной достаточно долго, чтобы гость успел подменить собой человеческую личность, — служители очищением должны прилагать усилия и не допускать такого. В группе риска в первую очередь люди одинокие, безработные, домоседы; здесь же была довольно молодая женщина, активная и громкая. Она ходила на танцы и была старшей по подъезду, она работала и ухаживала за престарелой тёткой. А однажды утром вывела на линию свой трамвай, набрала полный вагон пассажиров, заклинила двери и принялась жрать их по одному.

К нашей большой удаче, от здания Ложи до того перекрёстка было всего несколько минут пути. К несчастью — было семь двадцать утра, и к трамваю прибежали я и Павлик, молоденький служитель исцелением.

В теле женщины к тому моменту не оставалось уже ничего человеческого, зато гость казался жадным чёрным пятном, обрывающим одну жизнь за другой. Павлик суетился с серебром, а я силой вывернула из трамвая сиденья, обернула тварь трубами, проткнула пружинами и нашпиговала поролоном — и держала так, пока не приехали другие инквизиторы.

Тогда я даже забыла подумать, что это сложно, и что у меня может не хватить сил. Я просто сделала, вот и всё; но потом за моей спиной снова начали шептаться.

Говорили, будто меня саму нужно проверить на одержимость. Говорили, будто я творила ритуалы, чтобы черпать неблагую силу. Ещё говорили, что я отмечена Богом и выбрана им, чтобы нести в Ложу порядок и справедливость, — и что всякого, в ком зреет скрытый порок, я покараю безо всякой жалости. Говорили, что взгляд у меня холодный, бесчувственный, потому что всё человеческое во мне заменила собой магика, и что эфир меняет моё тело.