Когда я была маленькой, в нашей церкви был похожий ящик. Небольшие камни от гальки до плохонького граната, спилы разных деревьев и брусочки разных форм, абрикосовые косточки, ракушки, пуговицы, выглаженные морем осколки стекла, пластиковые фигурки, бутылочные пробки — все с процарапанными простыми знаками. Их хорошо было перебирать пальцами или пересыпать с ладони на ладонь, да и просто разглядывать — тоже.

Эта шкатулка дышала на меня чем-то тёплым и мягким. Домашним. В ней жили спокойствие и равновесие, а я давно выросла из этой ерунды, но сейчас рассеянно тронула россыпь маленьких мистических сокровищ, обвела ногтём вычерченный на роговом кубике знак тишины.

Всё это так глупо. Так глупо, Боже!

— Поплачьте, — мягко предложила Вера Павловна, вынимая из шкафа чайные пары.

Они были белые, из расписного фарфора, с яркими цветами и золотой каёмкой. Наверняка свадебный сервиз из тех, что достают только по праздникам и по которому велят не стучать ложечкой. Вера Павловна накинула приличный строгий кардиган прямо поверх махрового халата, на этажерке у окна что-то вяло колосилось — будущая рассада уже, в январе?

Я должна быть выше этого. Сильнее! Я должна извиниться перед этой бедной женщиной, поднятой затемно и всё равно неспособной мне помочь.

Вместо этого я хрустела крекерами, а слёзы текли по щекам и падали в фарфоровую чашечку.

Бульк!

— Вы слышали? — Вера Павловна пригубила свой чай. — У нас обещают открыть археологический музей. К югу, где Медный Лог, городище… и вокруг копатели находят монеты. Тридцатого, что ли, века.

— О, — неловко сказала я и шумно высморкалась.

— Да… ежегодный праздник проводят, реконструкции… У нас ведь не только воды, верно? Вот эти штуки нам археологи пожертвовали, древняя бронза, с городища… держите.

Трухлявые металлические кольца, наверное, были когда-то частями украшения. Они казались грязными, а к рукам льнули — насечки-черты я не могла прочесть, но в них жило что-то хорошее.

— Поплачьте, — повторила Вера Павловна. — Поплачьте… вы-то совсем не бронзовая…

Я не знаю, как у неё это получилось, но я плакала. Тихо, чтобы не разбудить детей, но плакала. Завернулась в чужой платок и жаловалась на рыб, духов, Тайную полицию и то, что, наверное, умру, потому что одержимые всегда в конце концов умирают.

— Конечно, — согласилась Вера Павловна. — Мы все однажды умираем.

Потом она принесла серебряное зеркало, флакон с ляписом и Постулат, и мы опробовали на мне все экзорцизмы подряд. Вера Павловна нарисовала у меня на ладони десятки черт, посыпала волосы солью, жгла свечи и капала воском на кожу, прочла великом множество слов — но сокрытое во мне зло никак не желало проявиться, и поверхность зеркала оставалась чистой.

— Они ушли, получается, — я устало прикрыла глаза. — Они были во мне, а потом ушли.

— Разве гости уходят по своей воле?

— Нет. Не знаю. Что вы думаете?

— Я? Я думаю, вы слишком хороший инкивизитор, Наталья Алексеевна.

— Мне не показалось!

Она примирительно всинула раскрытые ладони:

— Я не говорила, что вам показалось. Я только предполагаю, что гости… духи… вы приучены искать зло, и вы его находите. Шаман Уэмо умел предсказывать погоду… выбирать лучшего щенка из помёта… поделки у него были очень хорошие, светлые. Здесь чистый эфир, у примитивных верований с ним свои отношения…

— Одержимость…

— Я не инквизитор, — она покачала головой и улыбнулась. — Скажите вы, похоже ли это на одержимость.

Это было похоже на что угодно, но не на то, что должно происходить с чистым душой человеком.

— Я никогда не умела чувствовать, как вы, Наталья Алексеевна. Я не талантливая, — она улыбнулась снова. — Я читаю Уроки и жгу свечи, в этом моё служение.

— Это хорошее служение.

— Конечно, хорошее. Хорошее.

🜛🜛🜛

Духи молчали.

Как может быть, что что-то чуждое занимает человеческое тело — а потом выходит из него? Если телом управляет явление эфира, это одержимость, но одержимость не проходит сама по себе. И зачем это духам? И к чему это может привести? И могу ли я…

Что будет теперь со мной?

Я снова промокнула лицо платком. Почему-то мне не было стыдно, только глаза пекло.

— Вы говорите так, — я охрипла от слёз, — будто не верите в духов.

— Почему же? Верю.

— И?

— И это служение — не моё.

— «Сохрани сердце открытым, питай неравнодушие, откликайся на всякую беду помощью»…

— …«и смей не пройти мимо зла», — она кивнула. — Я не вижу зла.

— Не видите или выбираете не видеть?

Вера Павловна усмехнулась.

— Вам, я вижу, полегчало?

Конечно же, я поблагодарила её и извинилась. Попросила в дар пуговицу из шкатулки, отдала вместо неё свою, безжалостно оторвала от пальто и нацарапала знак терпения серебряной иглой.

Дима задремал в машине. Я взъерошила его волосы с нежностью, коснулась губами уголка рта.

Я живая, я не одержима. Это мистическое переживание, но не одержимость. Тихое, благостное Дивноводное. Люди живут здесь много лет и не сталкиваются ни с чем особенно мистическим, люди любят свой край и задумали археологический музей и железную дорогу. Они бы заметили, если бы духи и вправду вызывали одержимость, верно?

Дима широко зевнул и чмокнул меня в ответ, а потом взялся за рычаг передач. От дома Веры Павловны до Солёной было от силы пятнадцать минут пешком даже по зиме, но он всё равно ждал меня в предрассветной темноте, сумасшедший.

Знакомые ворота, лязг запора.

— Иди ко мне и воду сразу ставь, — Дима влез обратно в кабину и деловито обил ботинки о порог, чтобы не тащить внутрь снег. Машина медленно вкатилась на двор. — С твоим окном завтра уже разберёмся.

Я кивнула и выбралась из машины — чуть не упала, совершенно забыв о том, что вместо сапог или валенок на мне всё ещё чужие носки и пациентские тапки. Дима дёрнулся ко мне, но я неуклюже схватилась за боковое зеркало и выровнялась сама. Улыбнулась ему неловко, прошлёпала к дому.

У Димы хороший дом… он и выстыть не успел, пахнет чем-то съестным и чуть кисловато — хлебом. Это его мамы, ржаной на закваске, по прабабкиному рецепту. Кирпич кирпичом, но есть в этом что-то, да…

Человеку нужен человек. Нужна вера — не только та, которой служители делятся с простыми людьми. Иногда не быть инквизитором ненамного менее важно, чем не быть одержимой.

Я встряхнула головой. Завтра… уже сегодня у меня должен быть урок, первый школьный урок после праздников и всего, что тогда случилось. Вот, о чём мне нужно думать.

Поставила чайник. Крутанула ручку на телевизоре — показывали чёрно-белый фильм о будущем; помехи добавляли выставленным в рядок роботам тревожных ноток.

Дима всё никак не шёл. Я зябко обняла себя руками и выглянула в окно гостиной.

Его легко было разглядеть во тьме по яркой шапке. Вот он поправил брезент на машине, остановился. Постоял немного, будто во что-то вглядываясь, почесал в затылке. Двинулся по дорожке — теперь мне было его едва видно.

Какое-то время он стоял у забора, отделяющего его участок от леса. Потом присел — у его ног что-то неярко светилось.

Фонарик? Я нахмурилась.

Это не было похоже на фонарик. И разве карманный не остался в машине?

Человеческие отношения предполагают доверие. В них нет места лишним сомнениям, подозрению и тем более слежке. Только слабый духом человек станет читать чужие письма или подглядывать в замочную скважину, а я…

Я очень хотела ему верить. Я хотела остаться здесь, в тепле и домашних запахах. Я не хотела ничего знать — но я всё равно нырнула в огромные мужские валенки, тихонько приоткрыла дверь и вышла во двор.

Все участки на Солёной улице похожи между собой. Дома выходили верандами к дороге, а позади них тянулись огороды, упирающиеся в общую дренажную канаву и зачищенную наголо полосу, которые сейчас превратились в волнообразный сугроб. Мой огород стоял нечищеным, благо дровяной сарай был у самого дома, там, куда с некоторым трудом можно было провести машину; а у Димы на дальнем краю участка стояла какая-то хозяйственная постройка, и после каждого снега он орудовал лопатой, прокапывая к ней дорожку.