Пыль поднимается в столпах света вверх. Волосы, электризуясь, становятся невесомыми. Сила звенит вокруг меня, и я звеню вместе с ней. Я встаю на колени в центре круга из знаков, я склоняю голову, я складываю руки в жесте принятия и доверия.

Развёрнутая наружу правая ладонь у сердца, раскрытая левая на полу, на знаке-ключе. Он холоден, как лёд, и у меня дрожат руки и губы от того, как жадно пьёт он моё тепло. Но это правильно, это нужно.

Нельзя получить, ничего не отдав. Не бывает дара без жертвы, не бывает лечения без боли, не бывает рождения без смерти. У всего есть цена; ты волен заплатить, как волен и уйти прочь; есть лишь твой выбор и твоя готовность воплощать собою План.

— Вверяешь ли ты…

Я знаю все слова, которые говорит магистр, но разобрать их — не могу. Они кажутся мне шумом бегущей воды, они кажутся дыханием ветра, шёпотом теней, обманчиво похожим на человеческую речь.

Я не могу ответить. Мой ответ не нужен. Моя сила, моя жизнь, моя вера, сама моя душа утекают из меня через знак, наполняя собой ритуальный рисунок и будя спящие узоры. Они зажигаются так медленно, так неохотно, словно вся я для них — пылинка, невесомая, незаметная.

Словно мой крик для них — шелест потревоженного листа.

Черты пьют меня жадно, и руки дрожат всё сильнее. Я пустею, моя кровь замерзает, моё сердце стучит медленнее. Воздух тяжёл и густ, а мои рёбра полны свинца и никак не желают расшириться. Я нема, а пожар боли и ужаса выжигает последнее, что во мне живо.

Что, если во мне просто нет той силы, что нужна этому ритуалу? Что, если сейчас я задохнусь, или паника захлестнёт мой разум, или…

Запечатлей истиной во мне смирение, отверзи мне разум, яви мне План Твой…

Знаки разгораются, светятся всё ярче и ярче, сияние нарастает, пока не наполняет белую комнату, пока не слепит и не отпечатывает узор на дне зрачка, и это так прекрасно — так прекрасно, Боже! — что слёзы текут по моим глазам, и мой дух поднимается вместо со светом.

— Твоя клятва услышана…

— Твоя мольба отвечена…

— Твоя жертва принята…

— Те, что были до тебя, будут плащом за твоей спиной.

Сила вокруг меня. Сила внутри меня, и воля моя крепнет, и всё, что я есть, подчиняется ей, пока не находит равновесия.

— Благодарю Тебя, — шепчу я, — благодарю за благословение, за принятие воли моей, за…

Слова заучены наизусть, и я произношу их без ошибки, а потом повторяю безотчётно:

— Спасибо… спасибо… спасибо!

Рояль плачет что-то возвышенное. Красная комната наполнена отблесками ламп, на стенах — вышитые стяги с ликами Стражей, и пахнет гарью, и благовониями, и эфиром, и кислым серебром, и влажной землёй, и можжевеловым дымом, и кровью, и жизнью — и силой.

Лампы хрустят, перетрескиваются, будто клацают зубами и ворчат что-то на своём языке. Красный свет ложится на паркет, полосы поперёк досок. Сила звенит вокруг, тишина давит на уши, и я прохожу в центр комнаты, сдерживая дрожь в коленях, и сажусь на стул.

Прямая спина, раскрытые ладони на коленях.

— Готова ли ты стать плечом…

Я знаю все эти слова и позволяю себе погрузиться в дыхание, ловя ритм и равновесие. Эфир накатывает на меня волнами, эфир ласкает меня и нежит, эфир шепчет мне о свете и благе — но не бывает света без тьмы; не бывает рождения без смерти; не бывает доверия без доказательства. У всего есть цена, как у всякого слова есть вес. Если ты смеешь назвать себя инквизитором, будь готова показать, что гости не уничтожат тебя. Будь готова воплощать собой План.

— Вверяешь ли ты…

— Да.

Я смотрю на него прямо, и он кивает.

Наставник весь одет в алое, и только перчатки — белые-белые. Они прошиты серебряной нитью, в них сила десятков инквизиторов. Перед наставником раскрывают ларец. Белая ткань на замшелой бронзе.

Посох Ильи Безжалостного привезли в Вежск для моего посвящения. Я не должна подвести его, я не могу предать это доверие. И когда наставник опускает посох в мои ладони, я крепко сжимаю его двумя руками.

Меня прошибает боль такая сильная, что я не сразу умею её осознать. Всё в моём теле кричит и разрывается, и больше всего на свете я боюсь двух вещей: что у меня лопнут глаза — и что я выпущу из рук посох.

Есть особая честь в том, чтобы сохранить лицо в красной комнате. Я оказываюсь недостойна этой чести, но не могу даже почувствовать стыд. Меня колотит так, что я заваливаюсь на бок и падаю со стула, корёжусь на полу в судорогах, пытаясь найти утешение в холоде паркета — и кричу, кричу, кричу.

Это длится вечность и прекращается мгновенно, будто по щелчку. Передо мной ставят на пол ларец. Руки трясутся, я задыхаюсь от рыданий и всё никак не могу уложить посох в выемку.

Бронза на бархате. Стук крышки, скрежет замка. Я хватаюсь за стул обеими руками и только так могу подняться на ноги.

Красная ткань на моих плечах. Плачет рояль, инквизиторы Ложи произносят приветственные слова. У меня дрожит подбородок, и слёзы текут, текут… текут…

Не помню, как произношу свои клятвы. Потом наставник раскрывает мне навстречу объятия, и я прячу лицо в его плаще и учусь дышать заново.

— Поздравляю, сестра, — говорит он серьёзно.

Я облизываю сухие губы и давлю из себя:

— Спасибо.

В кабинете магистра гулкая безразличная тишина. Книги, стяги, статуэтки. Картина на стене — это пейзаж, в нём нет мистического смысла, но он отображает собой красоту, а в чём есть больше Плана, чем в природной красоте? Перед ликами горят свечи, на столе курится благовоние, в рассеянном свете кружится пыль, и пахнет эфиром, и кислым серебром, и травой, и водой, и кровью, и жизнью — и силой.

Это запах пьянит. Он бьёт в лёгкие соблазном, пороком, постыдной жадностью. Я тянусь к нему, как сломленные безвольные люди тянутся к мелочным благам и доступным удовольствиям. Я дышу, пытаясь наполнить ненасытную пустоту внутри, в которой совсем недавно плескалась сила, — но тем причиняю себе только больше боли.

За моими плечами больше никто не стоит.

— Я дал тебе хорошие рекомендации, — говорит магистр Андрей рассеянно.

Раньше я спросила бы себя, заслуживаю ли хороших рекомендаций. Но все мы, наверное, однажды взрослеем.

— Сейчас не просто с переводами, ты знаешь… но есть одно место, в котором нужен служитель с холодной головой, с открытым сердцем. Это будет непривычное для тебя служение, но я верю, что твоей воли будет для неё довольно.

«Непривычное»? Он же не сделает из меня какую-нибудь учительницу?

Впрочем, какая разница.

И я склоняю голову:

— Спасибо…

🜛🜛🜛

— Вы, — твёрдо сказала я воде, — зря тратите время. Я не желаю вам дурного, но я инквизитор, я служительница Ордена, я давала клятвы. Вам нужен шаман, но это не могу быть я.

Купель у ключа была черна, как сама непроглядная ночь, и вместе с тем сияла потусторонним светом. В воде кружили рыбы; они выдыхали мыльные пузыри, и эти пузыри поднимались ввысь, в небо, пока не становились серебристыми искорками. На ограде расселись птицы — я узнала кедровку и дятла, пеночку и голубую сороку, но от их перьев расходилось сияние, будто сам воздух вокруг них делался другим, будто птицы размывали собой грань между материальным и эфирным. В тени деревьев сверкали глаза, все они следили за мной, и я не смогла бы сказать, кому они принадлежали.

— Это не должно продолжаться, — сказала я этим глазам.

Глаза в ответ рассмеялись.

— Инкезитор? — чирикнула любопытная птица, оперённая яркой желтизной. — Она сказала, она ин-ке-зи-тор? Что это значит?