Очинка свечей при церкви имени Анны Учтивой, крупнейшей в Вежске, была занятием нудным и воспитывающим в учениках благочестие.

— А я как-то сняла с наставника штаны, — хмыкнула я.

Соня наконец-то подняла на меня глаза, казавшиеся теперь огромными на фоне пятнистого лица.

— З-зачем?!

— Низачем… я даже не смогла сказать, о чём думала и откуда мог взяться такой импульс… к счастью, ничего ужасного не случилось. Мой наставник носил подштанники.

Соня хихикнула и смешно потёрла пальцами нос. Я встала первая, подала ей руку.

— Птиц нужно выловить, — строго сказала я.

— А они не… ну… сами?

— Может, и «ну сами». Но оставить их просто так — безответственно.

Вернее всего, ученическая поделка развалится уже через десять-пятнадцать минут — так это бывает обычно; стабилизация изменений — отдельный, довольно сложный навык, требующий точного владения волей. Конечно, большого вреда от этих бумажных птиц тоже не будет: импульса было достаточно для того, чтобы разбить мне окно, но что-то большее? Разве что напугают кого-нибудь или продырявят теплицу. И всё же это не значит, что этому недоразумению можно позволить просто так болтаться по посёлку.

В конце концов, ответственность за каждое своё действие — главное, что мы должны прививать ученикам. Однажды это может уберечь людей от чего-то куда худшего, чем какие-то бумажные птицы.

Поэтому я велела:

— Одевайся.

И сама распахнула шкаф, выискивая на полках что-нибудь тёплое.

— Нашей первой задачей будет почувствовать порождённое твоим вмешательством возмущение эфира, — мерно рассказывала я, роясь в коробке с носками и колготками. — Затем каждую из этих поделок нужно будет найти, обратить на них свою волю. Они созданы из твоего сиюминутного желания, сейчас тебе предстоит найти в себе это желание и усмирить его… и так около тридцати раз.

— Тридцать раз?..

— Тридцать два, — чуть подумав, уточнила я. — Я ощущаю эхо тридцати одного движения карандаша, это значит — тридцать две птицы. Ещё вопросы?

Она сникла:

— Нет, Натлексевна.

Я кивнула. Что ж, в преподавании магики значительную роль занимает воспитательная часть. С этим ничего нельзя поделать, даже если мне это не слишком-то нравится.

Птицы… ученическая поделка, ничего серьёзного… но та подвеска, которую Соня сделала перед зимними праздниками, светилась очень долго. Мне стоит взять пару колб ляписа, на всякий случай. И, наверное… серебро.

Моего серебра, Орденского, теперь не было: оно всё без следа утекло в дивную воду. Рыбы принесли мне другое, новое — больше и ярче прежнего. Я не трогала его раньше, не привыкала к нему, но сейчас оно отозвалось очень легко и ощущалось… знакомым.

Это всего лишь серебро. Металл, и весьма чистый: я ощущала только небольшие примеси меди и цинка. Само по себе серебро не может нести в себе ничего дурного.

Решив так, я собрала его в тяжёлые браслеты, обруч на шее и бусины в волосах; серебро охотно текло ко мне, льнуло к рукам, ластилось. Я ещё раз обвела вниманием комнату, выискивая пропущенное, но нашла только один упрямый фрагмент.

Это было кольцо. Оно всё ещё лежало в тазу, посверкивая из тени. Кольцо как кольцо, совершенно обычное, вероятнее всего, обручальное — такие привозят в Ложу ящиками, и нет работы нуднее, чем благословлять их все долгим брачным экзорцизмом.

Нахмурившись, я взяла его рукой, цокнула ногтем, покрутила в пальцах. На внутренней стороне — переплетённые буквы, «СЕ»…

Я снова тронула кольцо силой, и оно охотно влилось в мой браслет.

Серебряное кольцо. «СЕ». Это как будто бы что-то значило, я где-то слышала про…

— Натлексевна?

— Иду!

Нужно запомнить эту мысль.

🜛🜛🜛

К сожалению, созданным Соней птицам позабыли объяснить, что спустя пятнадцать минут им надлежит развеяться — равно как и то, что с их стороны было бы вежливо по крайней мере держаться стаей.

Я раскинула сетку чувствования сразу за калиткой, вдохнула полной грудью, до мурашек вбирая в себя искусственные волнения эфира. И едва сдержала стон: белые точки были раскиданы по всему Дивноводному и светились так ярко, что на самостоятельное развеивание Сониной воли пока нельзя было надеяться.

Девочка, конечно, пока не могла сделать так же: эта практика требует удержания в сознании сложного композитного глифа. Но Соня умела слушать, с ней говорил ветер, и первую из птиц она нашла сама всего лишь за несколько минут.

Вблизи «птица» больше всего была похожа на бумажный шарик с перистыми крылышками. У этого создания не было ни глаз, ни даже головы, но всё равно казалось: она на нас смотрит. И, возможно, немного посмеивается, потому что ни улетать, ни даже встревоженно кричать она не собиралась.

Я показала Соне изгоняющий жест и поправила постановку пальцев. Фигура птицы чуть заметно дрожала от напряжения эфира: природа сопротивлялась странному, ненастоящему, противному сути вещей изменению. Чтобы вернуть такую поделку в естественную форму, нужен только короткий толчок, но для начинающего и это сло…

— Так?

…жно.

— Да, — слишком резко кивнула я. — Прекрасно. Подбери бумагу, не будем мусорить.

Это, кажется, далось Соне больше, чем само изгнание: пришлось глубоко забраться в снег.

Ещё одну «птицу» она нашла близ перекрёстка и развеяла одним коротким движением воли. Третья сидела на дереве — и Соня, обнаглев, сперва швырнула в неё снежком, а силу выплеснула, как следует прицелившись: всё для того, чтобы не снимать потом бумагу с ветки.

— Очень хорошо, — сдержанно сказала я. — Осталось ещё двадцать девять.

Должно быть, я плохой учитель. Дурная наставница, не умеющая разделить чужой успех и почувствовать его, как свой собственный. Должно быть, во мне слишком мало любви и слишком много порока — но тем вечером, бродя по Дивноводному в поиске дурацких бумажных птиц, я думала только о том, что у меня всё-таки мёрзнут руки.

И ещё ждала, с тошнотворной жадностью ждала, когда эта чересчур талантливая девочка наконец-то выдохнется и попросит помощи и пощады.

— Надо было термос взять, — деловито заметила Соня, расправившись с семнадцатой по счёту птицей и даже не запыхавшись. — И фонарик. А то скоро совсем стемнеет.

— Внутренний свет ничем не хуже внешнего, — сказала я. Я очень надеялась, что звучу наставительно и строго и что у меня не стучат зубы.

— Ой! А у вас ведь окно осталось разбитое! Всё тепло выдует.

— Выдует, — мрачно согласилась я. — Служителю часто приходится выбирать между личным удобством и общественным благом. Мы не можем подвергать людей опасности из-за разбитого окна.

— Не такие уж они и опасные…

— Такие инциденты привлекают гостей. Я несу за это ответственность, а даже минута промедления может стоить кому-то жизни. Однажды у меня на руках умер ребёнок, потому что какой-то придурок не пропустил на дороге инквизиторскую машину.

Соня поджала губы и отвернулась, с преувеличенным вниманием высматривая очередную птицу.

У того придурка отобрали права потом, был суд… не знаю, чем он закончился, я не узнавала. Не хотела знать. Четырёхлетней Кате было всё равно: гость кинулся на неё, когда мы взбегали по лестнице; я пыталась остановить кровотечение и додержать её силой до скорой, но повреждения оказались слишком глубокими. Если бы мы приехали хотя бы на полминуты раньше…

Костя тогда сказал, что я бесчувственная. Потом, конечно, извинился.

Тонкая полоска бумаги, бывшая только что птицей, спланировала в снег, а вот по её соседке Соня промахнулась — импульс воли прошёл левее и ниже взлетевшего создания. Я зло ударила серебром, прошив маленькую белую фигурку шипами-нитями, тянущимися из моих браслетов.

Эфир дрогнул, и птица разрушилась с тихим хлопком.

— Я бы попала! — обиженно буркнула Соня.

— Действуй. — Я втянула обратно серебро и покрутила в пальцах бумажную полоску. — У тебя их ещё больше дюжины.