— Тебе стоит отложить карандаш, — вздохнула я. — Ты отвлечена мыслями, это не позволит тебе верно выполнить упражнение. В таких случаях правильнее прерваться, чтобы ответить на возникшие земные вопросы и обрести внутреннее спокойствие.
Соня задумчиво покрутила в руках карандаш, критически оглядела лист. Он был заполнен примерно наполовину, а среди линий были как очень хорошие, так и прерывистые, с пропусками или утолщениями — девочке предстояло ещё много работы. Постижение черт может занимать и несколько лет, а некоторым людям они не покоряются никогда. Рисуя правой рукой, пальцы левой мы складываем в знаки; запястья мы держим симметрично и жёстко, проводя между ними связь из воли и внимания; само движение идёт через локоть, через плечо, через лопатку и рёбра, от самого сердца.
Следующим шагом после прямых линий шли окружности, а над ними я сама провела много горестных часов.
— Вы думаете, она не права? — Соня отодвинула от себя лист и подняла взгляд на меня.
— Мне сложно сказать. Я выросла в другой культуре, ты понимаешь гораздо больше меня.
Она кивнула, а потом совсем по-девчачьи куснула кончик карандаша. Я забывала иногда, какими смешными бывают подростки: в чём-то почти совсем зрелые, уже ставящие серьёзные большие вопросы, а в чём-то — совсем ещё дети.
— Я могу поделиться тем, как мы видим это в Ордене. Это могло бы помочь тебе?
Соня с большим вниманием ковыряла следы зубов на карандаше, и я сочла это положительным ответом.
— Орден предписывает совершенно определённый обряд, — негромко сказала я. — Его изучают в школе, повторить его при необходимости сможет любой взрослый человек. Но значит ли это, что этот ритуал — единственно верный? По весне мы обязательно пройдём с тобой вместе по кладбищу… в Дивноводном достаточно старое кладбище, здесь есть захоронения тех времён, когда ритуал отличался от того, которым пользуются сейчас. Значит ли это, что раньше мы хоронили «неправильно»? Или мы «неправильно» хороним сейчас?
Соня смотрела только на собственные руки. Я — не Вера Павловна; в моей жизни не было сотен человек, мучимых своими сомнениями и горестями. Я не знаю, смогла бы я из года в год находить свет в них всех. Но уж говорить о похоронах я умела; это тема, ясная каждому инквизитору.
Для простых людей достаточно следовать заученным правилам и кланяться сперва востоку, затем западу, никак не объясняя это для себя. Тот человек, что стремится постичь магику и открыть в себе Тайное знание, не может ограничиться этим; раньше всего мы должны найти за правилами ритуала высокий смысл, в нём заключённый.
Мы научены говорить о похоронах, как о дуальном обряде. Он создан, чтобы принести свободу душе и свободу телу, чтобы проводить дух мёртвого и чтобы сохранить мир от гостей. Наш обряд позволит душе рассеяться в эфире и медленно уйти в высокие слои; вейские шаманы за руку отводят своих мёртвых к последней грани. На наших кладбищах тело надёжно защищено многослойными ритуалами и знаками; после вейского обряда от тела остаётся один только пепел, не способный стать прибежищем гостю. Исходя из этих главных целей мы можем считать эти традиции равновесными, а, значит, должны сказать, что можно поступить и так, и иначе.
Вместе с тем в обряде есть и третья сторона и третья цель, не столь высокая. Похороны нужны не только миру и мёртвым, но и живым — тем, кто придёт проститься, тем, кто горюет и оплакивает, тем, кто ищет родства и близости, тем, кто из года в год сажает цветы на мёртвой земле. Кто и как хочет помнить о живущем вдали от родного глубокого леса вейском шамане Уэмо, умевшем предсказывать грозу и выбрать из помёта хорошего котёнка? Что эти люди видят правильным и уважительным? Что принесёт им спокойствие и уверенность в том, что и их однажды проводят верно?
— Было бы правильно, если бы он не умер, — едва слышно сказала Соня.
— Возможно, — я постаралась не пустить в голос дрожь. — Мне… очень жаль.
Соня хмыкнула. Дрогнули плечи. А потом как-то вдруг, будто рубильник дёрнули, усмешка превратилась во всхлип. На лежащие на коленях пятнистые руки упала слезинка, девочка зло вытерла ладонь о штаны, потом ещё раз, и ещё.
Как справляется с этим Вера Павловна? Может, я зря считаю, что её служение ниже моего? Или мне мешает то, что я была одной из причин этой смерти?
Вдох — выдох. Я собрала внутри свет и любовь, потянулась к Соне с утешением и объятием.
Она дёрнулась так, что чуть не упала с табурета. Потревоженный белый лист спланировал со стола…
Я почти почувствовала, как лопнула струна сдерживаемой воли. Лист раскололся по карандашным линиям, будто они были разрезами. Бумажные полоски разлетелись по полу, свернулись кольцами, задрожали, собрались клубами…
Каждый из них выбросил в стороны перья и лапы, а мгновением спустя моё окно вынесла стая белоснежных птиц.
🜛🜛🜛
Всё это произошло очень быстро, раньше, чем сердце успело грохнуть тревожным лишним ударом — но это, конечно, не может оправдать то, как меня подвела наработанная многими годами тяжёлой службы инквизиторская выучка.
Я позорно расслабилась в этом проклятом Дивноводном. Размякла! И теперь, вскочив, рванула с рук серебро, которого там больше не было, — и потеряла драгоценные секунды на то, чтобы нащупать своей волей другое, то, что было подарено рыбами и осталось навалено неаккуратной кучей в алюминиевом тазу.
Серебро отозвалось мне охотно, слилось в жидкую дышащую массу, выстрелило шипами. Они прошили насквозь занавески, ударили в окно, взлетели ввысь — и раскалёнными иглами пикировали в снег на дворе.
Стекло в моём изменившемся восприятии разлеталось по комнате медленно-медленно, будто в толще воды, в странном безвучном мире.
На самом деле всё это заняло от силы несколько секунд. Шрапнелью разлетелись из взорванного стекла птицы, грохнуло моим серебром, зазвенело по полу. Соня шарахнулась в сторону так, что свалилась с табуретки.
— С-с-сука, — прошипела я, выглядывая в раскуроченное окно.
Стекло блестело под ногами и скалилось зубами-осколками из рамы. Разрезанные занавески шелестели жалобно, игривый зимний ветер насыпал летучей позёмки мне в волосы и за воротник.
Птиц не было видно. Я прикрыла глаза и позволила серебру стечь на пол.
— Натлексевна, я… я… я не хотела! Тупица, — девочка чувствительно стукнулась лбом о собственный кулак. — Тупица, тупица…
— Так бывает, — тяжело уронила я, обрывая поток бессмысленного самобичевания. У меня чуть подрагивали руки, и я сложила их на груди. — Прекрати немедленно.
Соня сгорбилась, сжалась. Она сидела на полу, обняв руками колени и спрятав лицо. Эфир горчил от задавленных злых слёз.
Нестерпимо хотелось выгнать эту дурищу взашей, вернуть амбициозной мамаше с наказом увезти девицу в город к инквизиторам, пока её не сожрали местные рыбы — или кто там ещё бывает кроме рыб! Почему же дар так редко приходит вместе с терпением им овладеть так, как должно! Сейчас вот подойти, поднять её за шкирку и встряхнуть как следует, чтобы…
Наташа. Это ей пятнадцать лет, а не тебе.
— Так бывает, — повторила я, успокаивая дыхание и постепенно смягчаясь. — Это неприятное происшествие. Ты потеряла контроль и позволила своей силе выплеснуться. Это недопустимо, но… — я глубоко вздохнула, — по правде говоря, это случается почти со всеми.
Она спрятала нос между тощими коленями и натянула рукава свитера на кисти рук, и моё сердце окончательно растаяло.
— Эй, — я присела на корточки рядом с ней. Под тапками хрустнуло стекло. — Знаешь, один мой товарищ, Пашка, однажды заскучал на публичной лекции и взялся считать ворон. Раз ворона, два ворона, сидят на дереве за окном. Три ворона, четыре ворона. Пятая ворона, только почему она на подоконнике, разве вороны так делают? Шестая ворона, седьмая, восьмая. Пятнадцатая. Пашка что-то сообразил только тогда, когда очередная ворона появилась на голове магистра. Тот убрал всех лишних ворон и торжественно объявил, что Паша очень одарён и в ближайший месяц направит свой дар на свечную службу.
