Сама себе я почему-то не казалась сумасшедшей. Это ведь обычное дело — читать Уроки рыбам. Может быть даже, они слушали меня лучше поселковых школьников.

Рыбам нравились Уроки, и они в ответ рассказывали мне свои сказки. У них получался многоголосый странный хор, в котором сложно было следить за отдельной историей. Герои путались между собой и превращались один в другого, и всякая сказка начиналась ни с чего и ничем не заканчивалась.

Ещё рыбы показывали мне картинки. Я смотрела в огромные сияющие глаза — и картинкой-вспышкой видела вещи, которые никак не могла бы увидеть иначе. Я видела, как всё моё серебро убегает в слив павильона, плывёт по трубам, пробивается из земли травой и становится птичьими гнёздами. Ещё я видела, как сынишка Елены Витальевны учит злосчастные планеты, а она тихо плачет на кухне. Я смотрела на спящих людей и на их сны — и увидела, как тихо ушёл из своего тела шаман Уэмо, а на койке больничной реанимации осталось только тело, глухое ко всем усилиям врачей.

Потом я проснулась, и никакой воды не было. Было утро, в щель штор лезло нахальное солнце, у меня задеревенела поясница и ужасно болела отсиженная за ночь задница. Печь остыла, по дому полз холод, где-то под полом едва слышно шуршали мыши. Кошка спала, свернувшись клубком на моей подушке и прикрыв лапой мордочку.

Голова была на удивление ясная, словно не было этих четырёх дней в полузабытьи, когда я и сама-то не всегда могла сказать, где нахожусь и чем занята. Больше всего это было похоже на то, что я выпила на ночь две таблетки парацетамола, и болезнь пусть не ушла совсем, но хотя бы вытянула из меня свои температурные щупальца.

По-старушачьи покряхтывая, я всё-таки поднялась с пола. Погладила кошку — она довольно затарахтела мне в ладонь.

Такое хорошее, светлое утро. Солнце, блестящий на улице снег, синее-синее небо. Кап, кап, кап — греется на свету сосулька, свисающая с козырька веранды и уже мечтающая о весне. На нетронутом белом листе огорода — россыпь заячьих следов. Дышащая уютом печь, душистый мёд, толстый кружок колбасы на куске батона.

А Уэмо умер. О Боже, Боже. Мне могло привидеться всё что угодно, но я служительница, меня учили, я умею отличать правду от…

Умею ли?

Я нахмурилась в свой чай. Я была уверена, что гость движется к Дивноводному. Я знала точно, что чувствую, я не сомневалась ни минуты, я потребовала трактор и ружья, я взяла силу, которая мне не предназначалась. И ружьё выстрелило. А гость исчез.

Так никогда не делают гости. Так бывает с галлюцинациями, Наташа. С галлюцинациями, а не с гостями.

Я с трудом прожевала кусок бутерброда и уронила лицо в ладони. Рациональная часть меня могла сколько угодно сомневаться и не доверять чувствам, но что-то глубинное внутри меня знало: Уэмо умер.

Умер потому, что в него выстрелили. Выстрелили из-за того, что я не удержала силу. Из-за того, что я ждала гостя, а пришёл…

О Боже, Боже.

На часах ещё не было девяти утра. Я не знала, поехали ли родные Уэмо в Ёрш, или как раз вот сейчас, утром, его сестра отправится на телефонную станцию, попросит звонок вне обычного расписания, гудки, голос санитарки с поста, сухое объявление. Бывают такие слова, от которых всё вокруг раскалывается. Бывают, я знаю.

А слов, которые я могла бы сказать этим людям, не бывает. Должны быть другие слова, для инспектора — это дело передадут тому же Юрию Валентиновичу, или в Дивноводное отправят кого-то другого? — и для Тайной полиции, которая теперь-то уж точно не может остаться в стороне.

Но ни для них, ни для самой себя слов у меня пока не было тоже. И я, отставив чай, принялась собираться.

🜛🜛🜛

Снег на этой неделе шёл только коротко, мелкой невесомой крупкой, и новых сугробов не нанесло — поэтому улица Лесная всё ещё стояла разбитая многочисленными машинами и людьми в полузастывшую кашу и грязь. Я шагала по самому краю дороги, там, где можно было хотя бы не проваливаться по колено, и оглядывалась по сторонам, как воровка.

С кедровых ветвей за мной с интересом наблюдали птицы. Там грелась стайка пушистых сердитых синиц.

На участке под номером два, который не должен носить номер два, потому что правила нумерации домов… словом, там жила возрастная семейная пара по фамилии Ждановы: ему чуть меньше семидесяти, ей слегка за шестьдесят. В этом январе им повезло отсутствовать. Виктор Семёнович вынужден был лечь в больницу поправить здоровье, и жена поехала в город с ним. Надеюсь, ни у кого из них не прихватит сердце, когда они увидят бедлам на своём участке.

Поперёк калитки висел обрывок красно-белой сигнальной ленты. Саму калитку опечатали. Слова на приклеенной к доскам размытой бумажке читались плохо. Смысл её приклеивания тоже от меня ускользал: никто не мешал влезть на ящик с какой-то электрикой и перемахнуть через забор.

Двор был вытоптан, ветер разнёс по снегу мусор. Тропка к дальнему краю участка казалась пропаханной трактором, эфир всё ещё хранил следы бурных эмоций и пролитой крови — такие вещи не забываются быстро.

Снова сигнальная лента, навязанная узлами на какие-то штыри… кто это сделал вообще? Когда?

Теперь, когда муть в голове улеглась, на её место пришли десятки самых неприятных вопросов.

Гости там или галлюцинации, но Дима привёз в больницу Ерша человека с несколькими огнестрельными ранениями. Насколько мне известно, об этом должны были сообщить в полицию.

Приезжал ли кто-то в Дивноводное? По меньшей мере, участковый должен был дать какие-то комментарии. Что он написал? Изъяли ли ружьё? Почему у меня даже не попытались взять объяснения? Конечно, меня защищает статус служительницы, и всё же помимо закона есть добропорядочность — и Юрий Валентинович несколько часов терзал меня вопросами о том, где и когда я была, что и кому сказала и какие машины куда ехали.

Но никто и ничего не спрашивал про стрельбу.

Я могла бы предположить, что в полиции ждали показаний самого Уэмо. Места здесь хоть и дивные, но также дикие, и при небольших травмах и отсутствии претензий органам проще закрыть глаза на происшествие в глуши. Так могло бы случиться, если бы сам Уэмо только ругался плохими словами на перевязках и не стал писать заявления. Такого не должно быть, если человек несколько суток лежит без сознания в реанимации!

Ленты сигнальные, опечатывание. Полиция всё-таки была, а вопросов не было. Теперь, когда… если Уэмо мёртв, всё это должно принять более серьёзный оборот.

И всё-таки: как это всё представил участковый? Он же был здесь сам.

Я сняла варежки и погладила ладонью снег, заглядывая в тонкие слои и пробуждая в себе чувствование. Эфир был неспокоен, растревожен людьми. Увы, прошло слишком много времени, чтобы я могла легко прочесть эти следы.

Снег между участком и лесом тоже был вытоптан и измят. Когда я бежала к Уэмо, между нами была только чистая белая гладь, а сейчас всё изрыто, вымарано. Кровь теперь казалась чёрной, как будто выгорела на солнце.

Здесь тоже криво торчала палка с сигнальной лентой. Больше никаких знаков не было.

Я неглубоко поклонилась, нарисовала в воздухе пару знаков. Задумчиво поковыряла снег.

Куда же я могла её деть?..

Наша сила рождается сознанием и волей, и большая, по-настоящему большая сила не может не менять мышления. Не всякому дано с этим справляться; я сама оказалась недостаточно хороша, чтобы подняться действительно высоко. Магистрам подвластно многое, и они умеют при этом оставаться людьми, а я…

Я вернулась — и это хорошо.

Но тогда, в тот момент, это была даже и не совсем я.

Так что теперь я смотрела в этот снег, как будто впервые его видела. Голые стволы и тёмная хвоя. Чуть в отдалении справа — старый толстый кедр. В темноте леса поваленное дерево. Сухие ветки, заячьи следы.

Я ходила здесь кругами много часов, но в моей памяти все образы прошедших дней ненамного реальнее снов. А вот маска… я уверена, что маска была. Я держала её в руках. И потом я… что я сделала с ней потом?