Строго говоря, его сон был вообще здорово похож на обморок. Наверное, это было наследством от работы на скорой помощи: фельдшеры, как и инквизиторы на дежурстве, умеют вырубаться мгновенно и намертво при первой же возможности.

Ещё, я уверена, Дима умел вскочить по будильнику, одеться за минуту и очнуться уже в машине. Но пока будильник не прозвенел, и я лежала рядом, разглядывая его помятое лицо, всклокоченную бороду, морщинки-лапки у глаз и рассыпанные по плечам веснушки.

В спальне у Димы стоял разложенный диван, оказавшийся неожиданно удобным — я давно не спала в таком уютном тепле и не просыпалась в мягкий полумрак, пропахший чем-то травяным и наполненный чужим сопением. Стараясь не двигаться слишком резко, я легла поудобнее и свернулась на боку. Дима вдохнул особенно глубоко, забавно нахмурился, и я прикусила костяшки пальцев, чтобы не рассмеяться.

Днём из-за улыбки и манеры двигаться он казался старше. Сейчас Дима выглядел как раз на свои двадцать шесть — лёгкий весёлый парень, живой, земной и полный простых эмоций. Сопит смешно, и снится ему… я прикрыла глаза, обняла чувствованием эфир. Проникать в Димино сознание было бы невежливо, но самых поверхностных эманаций достаточно, чтобы понять: ему снится что-то хорошее. Светлое.

Ему всего-то двадцать шесть. Двадцать шесть, Господи.

И он ведь может быть… влюблён. Влюблён — в меня. Так ведь может быть, да?

Я любовалась его лицом, но мне больше не хотелось смеяться.

Я избегала этой мысли раньше, потому что она казалась мне ужасно непохожей на жизнь — с чего бы парню с такой улыбкой влюбляться в суровую тётку-инквизитора! Симпатия, интерес, любопытство — этого вполне достаточно для того, чтобы оказаться в меру взаимно привлекательными и приятно провести время. Но вчера в Диме обнаружились эмоциональность и пыл, которые плохо сочетались с такой трактовкой. В том, как он меня целовал, было слишком много чувств. И в том, как он сопел сейчас… я не видела его снов, но я ощущала в них лишнее.

Он так на меня смотрел вчера. Боже. Это не может не нравиться — когда на тебя так смотрят. Это питает гордыню и самолюбование. Ещё это чрезвычайно неловко, неправильно, неуместно. Люди вообще не должны так смотреть друг на друга.

Я хотела бы сказать, что испытывала тот праведный ужас, к которому и должна была привести меня моя гипотеза. Как порядочный человек, я не должна желать быть причиной разрушительного душепомешательства, которым, безусловно, является невзаимная влюблённость. Осознавая глубину причиняемой мной боли, я должна принять моральный долг пресечь… тьфу на тебя, Наташа.

Я поморщилась, как от зубной боли.

Как всякий служитель, я знаю цену словам и знаю, что подменять мышление заученными формулировками — одна из самых губительных привычек. Но это не значит, конечно, что я ей не подвержена. В моменты слабости я прячусь от неприятных наблюдений за внешней суровостью тяжёлых словесных конструкций. Приняв эту ошибку и сопряжённый с ней духовный опыт, мне следует… тьфу.

Неприятная правда была в том, что мне нравилось ему нравиться. И вообще… нравилось.

На этой мысли я всё-таки заставила себя тихонько выползти из-под одеяла и прокрасться на кухню.

Мы взрослые люди, поэтому закончили вечер отнюдь не буйствами в постели: после разного приятного мы оба посетили душ, потом выпили чаю с пациентскими конфетами и даже посмотрели кусок уже следующего фильма — правда, от него снова отвлеклись. Дима выделил мне отдельные полотенце, наволочку и рубашку, а вот резинку для волос наоборот отобрал, так что с утра я была вполне свежа, зато очень растрёпанна. И моё отражение в зеркале было, пожалуй, моложе обычного — или же ясности моего сознания не хватало для того, чтобы отделять объективно воспринимаемую реальность от собственных ощущений.

Нужно просто заняться делом. Волнение в голове уляжется, и я смогу мыслить трезво. Пока же нужно заняться делом, проверить печь, прополоскать рот и сделать завтрак.

Я старалась не греметь посудой, но Дима всё равно пришёл совсем скоро, привлечённый то ли шкворчанием яиц, то ли запахом какао.

— Добр-р-рутр-ро, — он с усилием подавил зевок и усадил меня себе на колени, как была: с волосами, заколотыми бельевой прищепкой, и с кухонной лопаткой в руке. — М-м-м… ты чего вскочила в такую рань?

— Почти восемь, — я пожала плечами и, не сдержавшись, звонко чмокнула его в нос. — Пусти! Яйца подгорят.

Он тепло фыркнул мне в шею, и я — та я, которая пятнадцать минут рассуждала о совести и разрушительных душепомешательствах, — расхихикалась, как девчонка. Потому что щекотно, вот почему! А вовсе не…

Мужские ладони тем временем хозяйски оправили рубашку и легли на мои бёдра. Дима всё ещё ощущался сонным, но теперь в этом появилась какая-то деловая нотка.

Я шлёпнула его по рукам:

— Я не хочу есть горелое! И у меня урок скоро.

Руки поползли выше. Слово «скоро» Дима, похоже, принял за призыв к действию и пожелание быстрее перейти к сути.

Нельзя сказать, чтобы он настаивал. Ещё нельзя сказать, чтобы я сопротивлялась. Но всё же я верно поступила, когда сняла сковородку с огня: подостывшая яичница намного вкуснее сожжённой.

Потом я сделала сердитое лицо и картинно переоделась в своё. Дима имел вид исключительно благостный и уминал квашеную капусту.

— А что за урок-то? Пётрвасилич говорил, только с понедельника?

— С Соней. Она будет заниматься у меня индивидуально.

— Соня?..

— Да, — я вздохнула. — Я знаю, есть… осложнённый контекст. Но её некому больше учить.

Дима присвистнул и покачал головой. Я видела, что эта идея совсем ему не понравилась, но потом он встряхнулся, вернул на лицо расслабленную улыбку и сказал:

— Я обещал рассказать тебе про рыб. Хочешь?

🜛🜛🜛

— Это всё байки и враки, — предупредил Дима, заранее избавляясь от ответственности за свои истории. — Никто в это не верит, конечно. Ну, ты ведь понимаешь, да?

Я постаралась улыбнуться. За всего-то пару месяцев в Дивноводном я увидела достаточно, чтобы поверить в любые враки, даже если больше в них не верит никто.

— Говорят, — Дима почесал бороду, — это место нашёл один свечник. Эпидемия, паломники, он ударил посохом в землю, оттуда дивная вода и волшебные рыбы.

— Я помню, да. Ты рассказывал.

— Да… Так вот, это не совсем наша сказка. Это… ну, вроде как адаптация? Пересказ одного вейского мифа. Я не очень умею такое рассказывать, но если в общем… будет, наверное, как-то так.

Мальчик Луонэ появился на свет хромым. У его родителей было ещё двенадцать детей, и неудачного ребёнка они хотели отдать духам. Но накануне его отцу приснился сон. Во сне Луонэ был весь в серебре. Тогда отец решил, что Луонэ суждено стать немыслимо богатым и оставил его дома.

Мальчик Луонэ рос странным ребёнком. Он часто говорил сам с собой, пел песни воде, задавал вопросы теням и внимательно слушал, как будто они ему отвечали. Однажды мальчик Луонэ сказал отцу:

«Не бери сегодня лук на охоту».

Отец не послушался его и взял лук. Он долго следовал за добычей, а когда выстрелил, тетива лука порвалась и ударила отца Луонэ по лицу. Глаз его вытек, и сам он остался изуродованным.

«Я просил тебя не брать лук», — сказал мальчик Луонэ.

Отец был зол и говорил, что это сын навлёк на него беду своими глупостями. Когда в циме узнали об этой истории, кто-то говорил мальчику Луонэ обидные вещи, а кто-то его боялся. Только сестра Аё по-прежнему любила Луонэ. Поскольку Луонэ не мог хорошо ходить, Аё приходилось помогать ему во всём, но она никогда не жаловалась на это.

Однажды Аё заболела. Старухи старались её вылечить, но не смогли. Они сказали, что совсем скоро Аё умрёт. Отец плакал, мать плакала, братья и сёстры плакали. Не плакал только юноша Луонэ. Ночью он взял посох, посадил сестру в мешок, привязал его к своей спине и ушёл из цимя.