Сочник вчерашний, кофе переслащён, Василий очень благодарен. Люба с облегчением вздыхает, когда он откатывается в сторону, и снова пытается уложить ноги под стойкой.

Эфир помнит волнующуюся серость в теле мужчины.

Тринадцать сорок пять. Василий смотрит в окно, иногда отвлекаясь на то, чтобы пригубить кофе. Он расслаблен и смотрит на птиц, разум спокоен и тих, человек никуда не торопится и ничего не ждёт.

Потом… тринадцать сорок шесть… секундная стрелка на часах не настраивается, а я хотела бы посмотреть детальнее…

Потом Василий удивляется. Его внимание направлено вовне, куда-то за окно, и удивление явное, очень чистое, без примеси испуга. Скорее он будто увидел старого друга, которого никак не ожидал здесь увидеть.

Или прекрасную сияющую птицу, маленькое чудо, которое кажется миражом.

Вслед за удивлением тянутся любопытство и жадность. Василий потянулся к окну — наверное, хотел рассмотреть увиденное получше. И вот в этот момент, в тринадцать сорок семь, он, должно быть перевернул чашку.

Меня швырнуло в такую безумную смесь эмоций, что я покачнулась и с трудом вспомнила, что стою. Боль — раздражение — злость — страх? шок? неверие, густо замешанное на надежде. Снова боль, много боли. То ли радость, то ли ужас. Отчаянная жажда действия. И… благодарность? А потом…

— …лексевна!

Удерживать концентрацию становилось всё сложнее, и короткий окрик разбил её окончательно. Я бросила пару нехороших слов, мир качнулся, локоть прострелило — и только тогда я сообразила, что Юрий Валентинович жёстко держит меня за предплечье, а на линолеуме под ногами блестят крупные багровые пятна.

Я поморгала, качнулась с ноги на ногу, возвращая себе чувство равновесия. Штормило, в висках — пожар. Глаза резало светом, от чего передо мной плясали чёрные мухи.

Багровые пятна на полу.

Я торопливо утёрла запястьем нос. Кровь осталась на коже широкой тёмной полосой.

Я ведь не делала ничего такого! Это всего лишь диагностика, я могла это ещё в ученичестве! Неужели после ступеней служителю так мало остаётся от прежнего могущества? Неужели это всё, что я теперь могу?..

— Я не думаю, что был подлог документов, — хрипло сказала я, выдёргивая руку из хватки Юрия Валентиновича и резким движением возвращая ему часы. — Это не похоже на игру или что-то такое, не было планирования, не было ожидания. Была болезнь. Здесь я не понимаю подробностей, это не моя специализация, но что-то серьёзное. Он был шокирован, когда понял, что может стоять.

Он был не в себе, откровенно говоря. Носки сдирал с такой агрессией, словно это они были во всём виноваты. А штаны оставил, хотя на них кофе-то было больше. Негативные эмоции смыло эйфорией.

Инспектор посмотрел на меня с сомнением, медленно кивнул и отошёл, давая мне возможность привалиться к стене и неловко тронуть нос пальцами.

— Э-эй! Любовь… Марковна, если не ошибаюсь? — Юрий Валентинович постучал по гостиничной стойке. Девушка смотрела на меня с расширенными от ужаса глазами, как будто никогда раньше не видела текущую из носа кровь. — Расскажите-ка, чем Василий занимался.

— Гулял, — неуверенно сказала она. — Ну, жена его с ним. В ваннах у них было какое-то расписание. Марфа Валерьевна, вроде как, в частном порядке делала ему электрофорез.

— У Марфы Валерьевны есть медицинское образование?

— Ой, это я не знаю. Я путаю, наверное. А вчера они к ключу ездили! Раньше жена воду в бутылках покупала, а тут они то ли окунались там, то ли что.

— А сегодня он встал?

— Ну… выходит, так?

Юрий Валентинович крутанул ручку, а потом повернулся ко мне с сомнением:

— Эффект плацебо?

Я пожала плечами и снова протёрла под носом. Кровь всё текла и текла, а я никогда не слышала, чтобы плацебо поднимало из инвалидного кресла парализованного человека.

🜛🜛🜛

Кровь смывалась плохо.

В общем санузле на этаже тонкой струйкой текла холодная вода, а горячая оказалась слегка тёплой и ржавой. Я сложила ладони лодочкой, подставила под струю. Пальцы быстро немели.

В мутном зеркале я казалась персонажем детской страшилки: размытая бледная фигура, бурые потёки крови по губам и подбородку, тёмные пятна на свитере. Нужно будет замочить и попробовать вывести. Содой, может… от перекиси шерсть, наверное, выцветет.

Подбородок жалко дрожал от ледяной воды — по крайней мере, я надеялась, что от неё.

Кап, кап — алое поверх грязно-жёлтых потёков на фаянсе. Я снова окунула нос в холод, пошатнулась, упёрлась свободной рукой в стену. Мутило, и чем дальше — тем больше. Во рту уже собрался кисло-отвратительный вкус тошноты.

Могу ли я вообще ещё хоть что-то? Что мне осталось, если даже послушать следы — слишком много? Я посвятила служению пятнадцать лет своей жизни, я отдала ему себя целиком, и вот это — всё, чем ответило мне Учение? Жалкие капли силы, едва отличающие меня от простого человека! Неужели благодарность за годы верности — знание черт и экзорцизмов да умение читать Уроки?!

Это Вера Павловна могла, может быть, «не алкать». Она и не алкала, во имя Плана — ни амбиций, ни старания, ни дара, всего-то четвёртая ступень! Она, может, и не заметила, что чего-то лишилась. Что умела свечи жечь и говорить с одухотворённым лицом, так и занимается этим дальше. Но я-то знаю, как много всего лежит за этими пределами. Я была полна чувствованием, я знала эфир во многих его слоях.

И что теперь? От многих лет ограничений и всего — заслуженного! — могущества мне оставили только тошноту, пустоту и капающую в дешёвую раковину кровь.

Пусть посмотрит мне в глаза тот, кто считает это справедливым.

Я с трудом распрямилась. Уставилась в зеркало. Нос покраснел, по лицу — пятна. Подбородок всё ещё бледный от холодной воды, и по нему — снова струйка крови. Кровь багровая, густая, благородного цвета с рубиновым отблеском… капля катится медленно-медленно, важно, неумолимо… так лавовый поток сходит по склону.

Раковина журчала уныло.

Вдох — выдох. Прикрыть глаза, обратить взгляд вовнутрь. Физическое тело — всего лишь материя, отражение духа и Плана, и за внешним несовершенством всякий служитель умеет найти красоту или порок. В эфире мы видим не самих себя, а лишь тени своего влияния на мир, но боль и кровь — такие же тени. Достаточно нащупать то, что похоже на иглу и ранит сильнее с каждым новым вдохом. Обхватить своей волей. Сосредоточиться. Дёрнуть.

Вдох — выдох.

Я открыла глаза. Комната вращалась, свет бил в лицо так, что в голове что-то взрывалось. Кровь стала странной коричневой коркой, ссохшейся прямо на мокрой коже; вода стекала по шее вниз, в ворот изгвазданного свитера, коса растрепалась, отдельные волоски неопрятно прикреились ко лбу.

Вид — краше в гроб кладут. Я точно знаю: перед своими похоронами я накрасилась.

Вдох — выдох. Я снова прикрыла глаза, спасаясь от слишком яркой лампы и укладывая внутри муть, и снова подставила ладони под кран. Вода собиралась лужей, мутнела…

Это так красиво. Мягкая рябь, совершенство формы. Может ли хоть что-то в мире быть красивее воды?

Вода всколыхнулась, польщённая. Засветилась мягкими цветными всполохами.

Не знаю, что двигало мной. Может, это была болезнь, тошнота, муть в голове; может, это что-то живое во мне наконец вырвалось из брони; я не знаю — но я сказала негромко:

— Это несправедливо.

И вода отозвалась мне эхом:

— Несправедливо. Несправедливо… несправедливо…

— В тебе много силы, — шепнула вода. — В тебе должно быть много силы, ты создана для неё, тебя она выбрала, тебе она подчинилась… только где теперь она вся?

— Много силы… много силы…

— У тебя её отняли? Вот так просто? Пришли и забрали? Они не понимают!

— Жадные глупые люди…

— Это всё ещё можно исправить. Не поздно исправить.

— У тебя болит голова. Нам так жаль… ты устала. Ты выпита до дна, а они даже не умеют найти применение тому, чего тебя лишили.