— Руками шевели. Да, вперёд вытяни… пальцы в кулак… другую руку. Ноги чувствуешь? Так больно?

Дима крутил меня, как куколку, безразличную ко всему куколку. Он раздражал меня, злил, но вместе с тем я вспоминала к собственному вялому удивлению: это ведь я.

Это тело — моё. Я управляю им. Они живое, и я живая. Я человек, я рождена человеком, даже если только что…

Я живая. Да.

Дима снял с меня сапоги и отрезал штаны от колена. Я сидела на ярко-оранжевом спасательном круге, сверху на который была наброшена какая-то тряпка. Тонкое спасательное одеяло укрывало меня шалашом, и я только теперь, кое-как проморгавшись, смогла понять, что безотчётно шуршу им, перебираю пальцами.

Плащевая ткань с тончайшим серебристым напылением. Это для экстренных служб, я знаю: что-то там про теплопотери, ими несколько лет назад стали оснащать спасательные вертолёты…

Мысль была ленивая. Вкрапления серебра отзывались моим пальцам, и я рисовала на одеяле круги и узоры, ёлки и палки, человечков, спирали, треугольники, полосы — пока не поняла ещё и то, что мой рисунок подозрительно похож на ковёр в комнате шамана Уэмо.

Отдёрнула руку. Позабытое серебро, поворчав, успокаивалось, выравнивалось, стирая следы моих пальцев.

Дима безжалостно воткнул мне что-то в бедро, и вот тогда-то я опомнилась.

— Ай! Что это?..

— Спазмолитик.

— Зачем?..

— Чтобы ты не сдохла от переохлаждения, дура, — сказал он ласково. А потом гаркнул: — Ты нахрена полезла в воду?!

— Я?..

Я перевела взгляд на голые ноги, растёртые сейчас до красноты. Потом — на следы на снегу. Потом — на тонкий ледок, собирающийся мутью у края купальни… на брошенные в стороне мокрые сапоги.

Твою мать.

В голове клубился туман, и из него я вылавливала отдельные образы, всё ещё не желающие складываться в ясную картинку. Светящаяся вода, голоса. Оскаленная морда. Картины на воде. Танец? Был танец… была сила…

Реальность, размытая в дым, и эфир такой осязаемый, словно я и сама была духом. Прошибающее тело электричество, накатывающий восторг и обрушивающийся страх, голоса, голоса, голоса.

Я кричала, кажется? Моё тело кричало. И хохотало. И умывалось дивной водой, снова и снова. Спустилось по ступенькам к ключу… по колено, верно? Выше одежда сухая, только волосы у лица вымокли и натекло на шарф. Значит, по колено… в ледяную воду у ключа, в январе.

И мне даже не было холодно. Мне и сейчас не холодно. Я давно не чувствовала себя такой здоровой, как сейчас.

— Всё в порядке, — получилось хрипло, и я кашлянула, прочищая горло. — У меня ничего не болит.

— Угу, — Дима постучал ногтём по шприцу и прищурился. — Рукав закатать сама можешь? Сейчас ещё кой-чего накатим…

— Дим, я хорошо себя чувствую. Правда.

— Ага. А у умирающих от обморожения вообще никогда ничего не болит. Рукав закатывай!

— Ни от чего я не умираю…

— Не умираешь, — охотно согласился он, жёстко фиксируя мою руку собственными коленями и вливая в вену что-то шпаряще-горячее. — Ты вообще очень невезучая девушка, так стараешься сдохнуть, но всё никак не получается… ну всё, всё, не дёргайся. Сейчас ещё один, давай в другую руку, этот не болючий.

— Везение? Дима… я ведь инквизитор, Дим… Ты забыл?

— Я-то? Я-то всё помню.

— Дима…

— Да замолчи ты наконец, не болтай под руку!

Я кашлянула, но не стала спорить дальше. Он хороший человек — Дима. Хороший, просто… человек.

Он испугался…

Я бы тоже испугалась. Но я не сумела испугаться, вокруг меня звучал эфир…

Он был прекрасен и полон света, он обнимал меня и лелеял, он баюкал меня и шептал о вечной надмирной любви…

Дима тем временем обмотал мне ноги тряпьём, нахлобучил вместо ботинок огромные резиновые тапки и беспорядочно покидал в пластиковый пакет разбросанные по снегу вещи.

— Попробуем встать, — хмуро сказал он. — Да? Раз уж ты так хорошо себя чувствуешь, безмозглый ты инквизитор! Давай руки, я потяну, да? Оп! Молодец. Стоишь? Точно стоишь? Ноги как? Можешь на меня сильнее… угу. Я подвёл машину к фонтану, ближе никак. Метров двести, попробуем сами, да? Рация не добивает до посёлка, тут скользко до жопы, если я с тобой тут навернусь…

— Ладно…

Голова кружилась — не болезненно, а пьяняще-возвышенно, как после глубокой медитации. В таком состоянии следует сделать дыхательные упражнения, укоренить душу в физическом плане, обрести внутреннее равновесие. Но Дима, наверное, прав, — вряд ли следует делать это мокрой и в зимнем лесу.

— Как ты здесь оказался? — неловко спросила я, кое-как ковыляя по тропинке.

— О, как здорово, что ты спросила, — в голосе слышалась издёвка. — Вот знаешь, возвращаюсь я вечером от больной… Тш-ш, не торопись, осторожно… Так вот, иду я по улице, смотрю, а у тебя окно выбито, дверь нараспашку, весь двор в стекле, на полу сугроб.

— Это птицы…

— Да хоть гномики, Наташа! Соня ещё блин тоже, дура, «Натлексевна то», «Натлексевна сё», тьфу, зла не хватает.

— Я отправила её домой…

— Четыре часа ночи, Наташа.

— А?

— Четыре часа ночи. Сейчас. Вы с Соней разошлись около восьми. Ты несколько часов плавала, мать твою! Зимой! Это чего — моцион ваш инквизиторский?! А если б тебя утром нашли? Тут по зиме люди бывают даже не каждый день!

Утром… Если бы меня нашли только утром… целая ночь в холоде у воды, переохлаждение, горячка, бред…

Нашли утром. Переохлаждение.

Утром.

У ключа.

— Дим, — голос дрожал. На меня будто вывернули ведро воды, ещё холоднее, чем в источнике. — Дим! Мне надо вернуться. Там… нужно посмотреть. Это важно. Дима!

🜛🜛🜛

— Дима! Дима, это правда важно, я должна…

— Угу, — рассеянно поддакнул он.

И продолжал упрямо волочь меня по тропинке к машине. Он держал так цепко, что у меня никак не получалось сбросить его руку. От каждого рывка марево в голове волновалось.

В тумане плавали образы. Обрывистые, отдельные, не подходящие друг другу. Осень, мальва. Юноша с книгой. Рыжие полосы на дереве. Чернохвостая белка. Я, кружащаяся на тропинке — только я почему-то видела не деревья вокруг, а саму себя, будто со стороны. Смех. Снова осень. Убийца, убийца, убийца…

— Дима, мы же у ключа, — суетливо объясняла я. — Ключ, источник! Сюда тропинка от моста, а эта дорожка — это к пансионату. Пансионат «У ключа». Мы там были, когда искали Лыткина, объездная дорога, фактория, ты помнишь? Это у пансионата…

— Угу. Я там машину поставил. У фонтана.

— Да, да! Ключ, пансионат. Да подожди ты! Это где-то здесь, я не найду потом, Дима!

— Ага.

Я вяло брыкнулась, запуталась в огромных неудобных тапках и чуть не грохнулась в снег — Дима вовремя меня перехватил.

Ноги подмерзали. Димины варежки сваливались с рук, предательски дрожал подбородок. Но если я ударю его серебром…

Нет, я не смогу.

Но ведь это здесь! Они ведь показали мне! Они показали, и я ещё помню, я узнаю это место сейчас, по деревьям, по отпечатку в эфире. Этот юноша, осень, выстрел. Убийство. Духи сказали — здесь произошло убийство.

Серые волны моей памяти накатывали, шурша, и оставляли мне белую пену и обрывки случайных картинок. Четырнадцать? Какие ещё четырнадцать? Четырнадцать — чего?..

Я просто ушла слишком глубоко в эфир. Это случается с каждым служителем. Это совсем не значит, что в глубине моей памяти скрывается что-то ужасное.

Я нервно натянула варежки повыше.

— Володя Никитин, — я старалась говорить спокойно и уверенно, но голос дрожал. — Он умер десять… теперь уже одиннадцать лет назад. Говорили, будто это несчастный случай. Он сломал ногу, провёл ночь в лесу, переохлаждение, горячка, бред, бедняга умер через несколько дней. Это было здесь. И мне показали место, мне сказали, что его убили. Выстрел. Хотя как могли не заметить огнестрельного ранения? Но это важно! С этого всё началось! Дима, мне нужно посмотреть, я думаю, с Никитиным говорили духи, может быть, он пустил в себя духа, а потом…