— Посмотришь, ага, — охотно согласился он. — Сейчас до машины доберёмся, глюкозу подогретую прольём. И глаза мне твои не нравятся. А потом посмотришь. Завтра там, послезавтра. Одиннадцать лет прошло, от двух дней ничего не случится.

— Его убили! — я шлёпнула его по руке и снова чуть не упала. — Мне сказали так. Его убили!

— Убили и убили…

— Что?.. Дима! Нет, нет, это важно. Это важно духам. Его нашёл Евгений Рябов. Володю Никитина нашёл Евгений Рябов! Который этот — «четвёртый мертвец», пропавший труп. Володя умер, Евгений уехал, потом он вернулся на сезон, и тогда обрушилась церковь. А он был женат, понимаешь?!

— Ну-ка посмотри на меня.

Я взмахнула руками, пытаясь что-то доказать, но он только заглянул мне в зрачки и недовольно цокнул языком.

— Со мной всё нормально, — я раздражённо его оттолкнула. — Я в трезвом уме и твёрдой памяти.

— Очень хорошо, — кивнул он, помогая мне перебраться через подмёрзший ком снега.

Фары машины уже мелькали впереди, но мы шли так медленно, что до них было ещё далеко.

— Евгений Рябов был женат, — я поджала губы. — Его жену зовут — Станислава. Станислава и Евгений. «С» и «Е»!

— «С», — медленно повторил Дима. — И «Е». Ага.

— Да! Как на монограмме!

— Монограмме. Точно.

— Да ты даже не знаешь, на какой монограмме!

— Но мне очень интересно. Ты только держись покрепче, ладно? И не нервничай, мы разберёмся и с монограммой, и… с чем там ещё…

— Монограмма! — я остановилась рывком и толкнула его в снег.

Дима осел неловко, как-то боком, и смотрел на меня снизу вверх настороженно. Я гневно топнула и заполошно взмахнула руками. Сила внутри звенела.

— Монограмма на кольце! Станислава Рябова написала прошение о поиске кольца, у её мужа было кольцо, но он медработник, он носил не на пальце, а на цепочке на шее. Его тело нашли, но кольца в описи не было. А потом мне принесли это кольцо рыбы. Серебряное кольцо, обручальное, с монограммой. Мне принесли его рыбы! Потому что оно утекло! Серебро утекает, когда… моё утекло тоже… когда я позвала дивную воду, она забрала всё моё серебро, и если кольцо Рябова утекло, это значит, что там, в церкви, тоже были рыбы!

— Рыбы?..

— Духи, — торопливо поправилась я. — Природные духи. Я изучаю их. Как… инквизитор. Как инквизитор, да. И я думаю, что Володя Никитин говорил с духами, а потом его убили. Его нашёл Евгений Рябов, потом он уехал из Дивноводного, а когда вернулся обратно, разрушилась церковь, он умер, а его тело пропало. Я думаю, это всё из-за духов.

— Наташ. Тут был полный посёлок Тайной полиции. Ну какие духи?

— Вейские.

Он потёр лоб. Пальцы белые-белые… Ох, он же отдал мне варежки. А я его — в снег…

— Извини, — я протянула ему руки, но он поднялся сам. — Дим… извини. Я не… это очень важно. Это правда очень важно. Давай я тебе варежки отдам? И мы вернёмся. Пожалуйста.

Он смотрел на меня очень долго. Потом прикрыл глаза, по-собачьи мотнул головой.

— Я правда в порядке. Правда. Это магика, сила, я же не человек! Со мной ничего не случится. Ты можешь подождать в машине… и это…

Я содрала с себя варежки, но Дима только выругался и надел их на меня обратно.

— Наташа. Я тебя только что я из ледяной воды вытащил, ты понимаешь?

— Свитер сухой! Дим… пожалуйста. Пожалуйста.

Впереди мерцали фары. Свет разрывали тёмные полосы стволов, создавая рассеянную бликующую дымку. Эфир дышал покоем и силой, и я ощущала себя камушком, от которого расходились круги, и ветер звучал во мне, и больше всего я хотела смотреть глубже, дальше, больше…

Он сомневался, я видела.

— Дим…

— Хочешь, мы заставим его, чёохэ?

🜛🜛🜛

— Чёохэ… чёохэ… чёохэ…

Я дёрнулась. Поскользнулась, огляделась, завертелась на месте. Рыб вокруг не было, и глаза в лесу не светились. Только на ветке сидела птичка, белая птичка без клюва, созданная из бумажного листа.

Она была прекрасна — прекрасна подлинной мистической красотой существа, сотворённого чистым порывом воли.

Она была ужасна — ужасна совершенной противоестественностью случайного порождения.

Я сглотнула. Эфир звенел вокруг и во мне, и больше всего в тот момент я мечтала забыться в нём снова. Там не будет больше вопросов, там не нужны будут ответы. Там останемся только я — и свет. Там я снова буду обнажённой душой, чистой идеей, а моё тело…

Моё тело.

Я нервно облизнула губы. В памяти ворочались образы, много странных, страшных образов, в которых я смотрела на саму себя из эфира, и в которых та, другая я…

Ловила чьих-то куриц? Зачем?..

Нет, это не может быть правдой. Я слишком глубоко ушла в чувствование, и эта картинка — только отзвук моего сна.

— Ты волнуешься, чёохэ? — сочувственно шепнуло эхо.

— Всё хорошо…

— Всё всегда теперь будет хорошо…

— Ты наша.

— Ты с нами.

— Чёохэ…

Курицы. Они были белые и пёстрые, у каждой хозяйки вперемешку. Другая я гладила их перья, а потом тихо придушила серебром петуха. Пересаживала птиц с одного двора на другой, сортировала по цвету. Бродила туда-сюда, не оставляя снегов на снегу.

Той мне казалось, что это очень смешно.

— Дима, — сдавленно прошептала я и схватилась за его рукав до боли. — Дим…

— Наташ, тебе и правда лучше сейчас…

— Посмотри на мои глаза.

— А?

— Посмотри! Зрачки. Зрачки нормальные? Круглые?!

— Э-э-э…

Он подошёл к вопросу ответственно и посветил мне в лицо фонариком. Я таращила глаза так, что их пекло.

— Явных признаков нет, — он недовольно кхекнул и убрал фонарик. — Но мне не нравится. Я бы тебя вообще в Ёрш отвёз, Наташа.

— Явных… признаков? Признаков одержимости? Ты умеешь проверять на…

Дима глянул на меня так, словно я сказала что-то очень странное.

— Признаков сотрясения. Сотрясения мозга. Это бывает с людьми, у которых есть мозг!

Он сердился — я понимала это краем сознания. Мне не хватало сосредоточения для того, чтобы ответить на его эмоцию хоть чем-то. Я чертила знаки на рукаве его куртки: те, что помогали отличить сон сознания от бодрствования и пустой образ от реальности. Я хорошо знала эти линии, каждый служитель должен затвердить их до автоматизма, так, чтобы пальцы умели нарисовать их сами.

Что, если мне только кажется, что я их рисую?

Боже. Боже! «Духи — это не гости», так говорят в Ордене? Не гости?!

Я должна быть проводником света, опорой и остриём, я должна служить людям, я посвятила этому всю свою жизнь! Мой долг — сражаться с потусторонним, потому что гости всегда несут в наш мир пороки, жестокость, кровь и смерть. Они занимают тела слабых духом людей и превращают их в чудовищ, меняют плоть по своей странной придумке, отращивают человеческому телу рога и копыта, а потом жрут своих жертв, разрывают на части, рисуют их кровью на асфальте, убивают снова и снова. Мы знаем сотни экзорцизмов, мы умеем изгнать самого сильного из гостей, но после первого же убийства почти никогда не умеем вернуть человека.

Оборванная жизнь выбрасывает убийцу за грань спасения. Но если никто не умер, меня ещё можно…

Только петух. Был петух. Там, при курах. Но петух — не человек, верно? Это же ещё не значит, что…

Нет, нет, нет!

Я могу прочитать экзорцизм. Или обратиться к инквизиторам, к другим инквизиторам, они не откажут мне в помощи. Я покаюсь, я проведу неделю в молитвах и посте. Месяц! Год!

Я смогу искупить… Боже.

Даже если бы сейчас снег подо мной треснул и выплеснул наружу лаву, я не заметила бы этого. В голове был вакуум, и мысли взрывались в нём кровавыми ошмётками. Чёрное небо давило на плечи, перед глазами плясали пятна. Стук — это мои зубы? Плевать на зубы, разве можно думать о зубах, когда моя душа…

— Наташа? Ну-ка облокотись на меня. И пойдём. И в Ёрш всё-таки отвезу тебя, хорошо?.. Может быть, в Ложу? Там же должны знать, что делать с… э-э-э…