Птицы загалдели все разом, а рыбы едва не выпрыгивали из воды от любопытства. Женщина поправила шарф, размяла пальцы — и положила ладонь на взволнованную водную гладь.

Пляска серых трескучих точек на воде. На мгновение — цветные полосы: жёлтый, циановый и маджента, разрезанные чёрно-белыми прямоугольниками. Снова серый песок, писк — и картинка, искривлённая волнообразными помехами, похожими на текстуру дерева.

…плотное пряничное тесто. Сухие руки с выпуклыми синими венами, с силой вымешивающие тесто. Деревянная палочка, быстрые движения. Крупная деревянная печать, небрежно присыпанная мукой.

Тёплое чувство внутри. Смущение, нежность, запах сливок и тяжёлый бабушкин парфюм, бульканье ягод в кастрюле.

— Ну-ка не воруй крем, безобразник!

Шлёп!

Помехи, цветные полосы — и кадр сменился.

…липы в самом цвету. Дождь льёт с такой силой, что на дорогах собираются реки. Мальчишки бегут по течению вверх, хохоча и прикрывая головы куртками, растянутыми, как воздушные змеи. Жмутся на крыльце прохожие, поглядывают вверх и на часы.

Выстрел силой вверх — и она раскрывается над головой непроницаемым воздушным куполом. Такая глупость, мелочность, пустое бахвальство! Но как это сладко, как растекается внутри удовлетворение и гордость, как греется на груди Орденский знак!

Дождь бьёт тугими сильными струями, вода несётся по дорогам, льётся в туфли, вцепляется в штаны тяжестью. Липы цветут, машут цветами и крыльями, роняют на воздушный зонт сердечки-листы.

Цветные полосы, помехи — и кадр сменился.

…безумное кружение городской карусели, лампочки, огоньки, одуряющий запах воздушной кукурузы и карамели, флажки, музыка…

…фотография в чёрной рамке, витые свечи, серебряные знаки, пустые слова, слёзы горькие-горькие, стыдные, но всё равно текут…

…отёчная рука, синяя, почти багровая, изогнутая у запястья странно, а молоденький целитель такой смущённый, неуверенный, смешной, как будто никогда раньше не видел перелома…

…белый потолок, сбитое дыхание…

…лупоглазая лягушка на ладони…

…синий свитер с горлом, растянутый и колкий, пропахший дымом и курами…

…крупный песок на ногах…

…расфокусированные глаза напротив…

…скрип карандашей, мучительно громкие часы…

…качель под старым деревом…

…свечи, благовония, свечи…

…вращающееся колесо велосипеда…

…светящаяся вода…

…вода.

Когда мальчик Луонэ отчаялся, он кричал небу о несправедливости, и небо ответило ему.

— Мы исцелим её, — обещали ему голоса.

— Только мы и можем это…

— Мы подарим ей долгую жизнь.

— Мы осыпем её серебром.

— Мы дадим ей силу, и магию, и власть.

— Это будет нашим подарком…

Тогда мальчик Луонэ отдал себя духам, стал для них сыном и домом, позволил себе уйти в темноту небытия. Кровь его стала дивной водой, и сам Сай-я-линь вошёл в оставленное тело, чтобы вспомнить, что это значит — быть живым.

🜛🜛🜛

— Мне обещали ответы, — сказала женщина.

Её голос звучал надтреснуто и странно, а губы дрожали, кривились и казались бледными, почти белыми, точно у мёртвой.

Она двигалась, как шарнирная куколка. Она вцепилась в собственные волосы болезненно напряжёнными пальцами, как будто у неё в голове на разные лады кричали сотни голосов.

Выровнялась. Отряхнула руки.

— Чего ты хочешь? — спросила она у себя недовольно.

Она могла бы сказать что-нибудь ещё. Напомнить об обещаниях, попросить о снисхождении, закричать от ужаса. Вместо этого она кружила по снегу босой, ласкала пальцами веточки юной ели и улыбалась очень странной улыбкой, чудовищно не подходящей её лицу.

— Мне обещали!

Женщина поморщилась и прочистила мизинцем ухо.

— Я не просила!

— Не ври, — безжалостно сказала она, всё так же безумно улыбаясь. — Мы слышим твоё сердце, чёохэ. Ты звала нас, и мы пришли.

— Нет!

Женщина глубоко вздохнула и снова поморщилась. Запрокинула голову, любуясь бездонным небом. И посетовала:

— Она очень глупая.

Рыбы заворчали согласно: глупая… глупая… глупая…

Расчирикались суетливые птицы, застонал старый сонный кедр, хихикнула чернявая белка.

— Не бойся, чёохэ, — милостиво сказала женщина, подзывая к себе сапоги. Она путалась в шнурках: те змеями ускользали от скованных пальцев, непривычных к таким движениям. — Мы не обидим тебя, мы любим тебя. Ты просто совсем не знаешь, что такое любовь. Не тревожься… с твоим телом ничего не случится. И разве тебе не нравится наш мир?

— Нет!

Женщина цокнула языком:

— Она снова лжёт. Люди такие глупые.

Глупые, — довольно повторило эхо. — Глупые! Глупые!

Это эхо было таким громким, что других «нет» за ним уже не было слышно. Без лишней болтовни женщина расправилась с сапогами и поправила шарф. В руки ткнулась капризная, вечно торчащая в сторону коса. Лицо удивлённо вытянулось — так сильно, что казалось, будто сломан челюстной сустав.

Она ведь сможет потом её остричь, верно? Люди ведь делают так? Она не должна сильно расстроиться.

Женщина взяла за кончик косы и потянула, а та, словно заколдованная, послушно потянулась за руками — будто волосы были намотаны на катушки внутри черепа. Теперь эти катушки крутились, а коса становилась всё длиннее, длиннее, длиннее, пока женщина не уложила её в два круга вокруг шеи на манер шарфа и не удовлетворилась тем.

Потом она легко поднялась и сбежала по ручью, как по дорожке, легко-легко — только серебрились капельки воды. Взобралась на мост, позвонила в колокольчик, потом в ещё один и в другой, увлеклась, сорвала самый блестящий и трясла им с силой, пока крошечный язычок не оторвался и не булькнул в воду. Тогда женщина, разочаровавшись, швырнула в ручей и тело колокольчика тоже.

В человечьем мире всё такое хрупкое!..

В ряду колокольчиков на мосту теперь зияла брешь, а звон приобрел тревожный, неправильный голос. Но женщина уже потеряла к ним интерес и шагала дальше по дороге, с интересом заглядывая за заборы и пытаясь насвистывать — непослушный рот плохо складывался в нужное положение.

Посёлок спал, полный скучных забот и мелочных страстей. Она перелезла через забор и заглянула в слабо мерцающее окно — это из-под одеяла полосой выглядывал свет фонарика, а внутри тканевого горба шелестели страницы. Стыдный секрет девчонки был пряным на вкус. За другим окном стояла чернота, но там не спали: два человека, устало обнявшись, обсуждали грядущую поездку к родне.

В доме напротив старуха смотрела сон о кораблях, чуть дальше целовалась парочка, ещё дальше капризничал младенец, а его мать ворковала над ним который час, отчего воркование приобрело нотки отчаяния.

Женщина повела пальцами, и малыш, по-котёночьи зевнув, сладко засопел.

Она петляла по улочкам, кружась и любопытничая. Скривилась на дом охотника — в нём пахло звериной кровью, а духи не любили этого, — проказливо пересадила кур между двумя дворами так, чтобы у одной соседки были только белые, а у другой — только пёстрые. Перепуганные собаки скулили из будок, кошка выгнула спину и зашипела, но женщина только погрозила ей пальцем. Потом она перемахнула через очередной забор, оглядела совершенную целину уснувшего на зиму огорода, прищурилась и пальцем нарисовала в воздухе сперва единицу, потом четвёрку. По снегу послушно потянулись заячьи следы, выписывая цифры точным индексным шрифтом, словно зверь десяток лет отработал на почте, а теперь появился из воздуха и в воздух же упрыгнул.

Пусть почешет в затылке человек, что это значит — «14»! Люди любят искать смыслы, вот и здесь какой-нибудь обязательно найдётся.

Женщина хихикнула, а совсем скоро свернула на улицу, пропахшую солью, и здесь вдруг на смену хулиганству пришла злость.

Здесь жила та тварь, которая посмела желать смерти их чёохэ. Тварь, которая говорила, что было бы лучше оставить её подыхать на кладбище, а потом пыталась задобрить сладким хлебом и лживыми улыбками!