Я взяла ещё клюквы и рассеянно прикинула, что чудесные исцеления определённо на пользу Белозёровым, — но в своём восхищении Елизавета Александровна кажется вполне искренней. В эфире вокруг неё я не ощущала осознаваемой лжи. Отличить правду от неправды не всегда возможно даже для опытного служителя, но здесь я почти не испытывала сомнений.

Лыткин считал, что Белозёровы заинтересовались Дивноводным именно из-за излечившейся от своего недуга княжны — и их интерес привёл к тому, что они выкупили у Никитиных огромный кусок земли. Юрий Валентинович предполагал, что Никитины в свою очередь сожалели теперь об этой сделке и хотели то ли вернуть себе проданное, то ли просто подгадить конкурентам, для чего и затеяли всю эту глупость с книгой-расследованием.

Но ведь пропавший труп действительно был. В мистификацию такого размера я никак не могла поверить.

— …я и о купели всё ему объяснила, — довольно рассказывала княжна. — Как правильно окунуться, какие слова сказать, какой принести дар, чтобы он понравился духам. Вот Наташенька знает, как это важно!

Потом она покачала головой и попеняла:

— Только рассказывать мне ничего не захотела.

— Я всегда готова беседовать с вами о Боге.

— Ай, — и она махнула на меня рукой.

Когда я объявила в посёлке эвакуацию, Елизавета Александровна, разумеется, сразу же поняла, что это какая-то игра и глупость, и потому, конечно же, никуда не собиралась ехать.

— Наташенька сама слышала Сай-я-линя, — пояснила она инспектору, очевидно предполагая, что мне и так должна быть ясна её вывернутая логика. — Наташенька знает, что это дивный, светлый дух! У нас дивные, светлые места! А мне уже, знаете ли, не шестнадцать лет. Даже ради учений жестоко дёргать старуху.

Так что княжна позвонила «дорогому брату Андрею», то есть самому князю Белозёрову, чтобы рассказать о творящемся в посёлке безобразии, и велела накрывать на стол.

Лыткин был у неё в гостях многократно. И он, естественно, не мог не знать, что у княжны есть собственный телефон, да ещё и закоммутированный как-то хитро. Получив от меня поручение непременно сообщить о происходящем в город, Лыткин первым делом направился именно сюда.

К сожалению, к тому моменту телефон у княжны не работал тоже — «они перерезали всю нашу линию, варвары!». Нужно было ехать в здравницу, но Елизавета Александровна удачно вспомнила, что собственная телефонная связь должна быть и в пансионате «У ключа», она вполне может работать и в несезон, и это намного ближе. Разумеется, княжна согласилась выделить своему доброму другу машину.

— Кто был за рулём?

— Лёша, — легко сказала княжна. — Муж Катерины, он служит здесь тоже. И я поехала сама, конечно же!

— Зачем?

— Так потому что у меня есть ключи! И я не могу их передать посторонним, это будет нарушением оказанного мне доверия. И я должна была проследить, чтобы всё должным образом заперли.

Я нахмурилась. Когда мы с Димой ходили вокруг пансионата, по следам мне совсем не показалось, что хоть одну из его дверей отпирали.

— Ключи не подошли, — княжна поджала губы. — За эти годы они, наверное, сменили замки. Я категорически запретила Илюше бить окна! Он собирался, вандал, вы представляете? Ну, а потом он встретил Оншо.

Елизавета Александровна вздохнула, и инспектор сказал с нажимом:

— Продолжайте.

— Это совсем личное, — сомневалась княжна.

— Заведено уголовное дело об убийстве.

Она взяла ещё одну клюквину, покатала её во рту.

— Оншо называет себя шаманом… учеником шаманки. Только старуха Маше не шаманка, так, кое-что умеет. Сай-я-линь много лет не признавал никого, кроме Уэмо, мир его духу… но Оншо сказал, что с ним говорят духи, и среди этих духов есть Илюшина Настенька. Сказал что-то такое, чего кроме них двоих и знать никто не мог. И Илюша решил, что поедет в цимь. Как безумный был, честное слово!

Она размешала чай, так аккуратно и точно, что ложечка ни в один момент не коснулась фарфоровых стенок чашки.

— Он попросил меня съездить в здравницу и позвонить, — признала Елизавета Александровна, и это, кажется, была единственная часть истории, в которой ей было неприятно признаваться.

— Но вы не поехали?

— Конечно, я не поехала. Такие глупости. О, он ведь бумаги мне передавал! Наташенька, вам их вернуть?

🜛🜛🜛

Те документы давно не были мне нужны, но я всё равно взяла и полистала в тщетных попытках пересчитать страницы: теперь я уже не могла вспомнить, что именно сунула тогда Лыткину. В углу одного из листов моим корявым почерком было записано что-то пугающее про гостя категории «м» и ключевые черты, кое-как переданные буквами, которые способен прочесть необученный человек.

Мне было очень страшно тогда. Страха было так много, что бумага всё ещё хранила его следы.

Юрий Валентинович размеренно писал: заполнил шапку на листе для опроса свидетеля и теперь сочинял пересказ всего сказанного — существенные вопросы у него на этом закончились, и теперь он уточнял только разные мелочи вроде времени, маршрута, формулировок и личности Оншо («вы не знаете, у него хотя бы есть паспорт?»). Елизавета Александровна отвечала охотно и попивала чай.

Я всё гладила и гладила бумаги.

Наташенька сама слышала Сай-я-линя… Наташенька знает, что это дивный, светлый дух…

Ничего она не знает, эта Наташенька. Наташеньку учили многому — но не этому; этому, кажется, вообще никто и никого не учил, и благости и воли во мне не было достаточно для таких открытий.

— Мне нужно указать, по какой причине вы изменили показания.

Юрий Валентинович протёр платком ручку, занёс перо над бумагой и глянул на княжну вопросительно.

— Это мои показания, — царственно сказала она. — Разве я не могу их поменять?

— Это не совсем так работает.

Она расхихикалась. Ей было, как видно, очень весело.

Я скосила взгляд в документы. Юрий Валентинович мог бы вполне справедливо обвинить Елизавету Александровну в даче заведомо ложных показаний — но это, похоже, не вписывалось в границы того, насколько можно бесит княжескую фамилию.

«Старческое слабоумие», — вписал он раздражённо, так и не дождавшись более внятного ответа. Потом размашисто вычеркнул и сформулировал иначе: «возрастные особенности памяти».

Княжна проглядела документ, лукаво глянула на инспектора и поставила внизу аккуратную подпись.

— Ещё чаю? — светски предложила она. — Вы не попробовали печения! Треугольные с кедровыми орешками… длинные с брусникой… и обязательно возьмите хотя бы одно круглое, с актинидией! Вы нигде больше не увидите такое, растёт только у нас. Берите, берите!

Актинидия оказалась очень странной, кисловатой и с привкусом экзотики.

— Расскажите про Настю, — попросила я. — Оншо сказал, что она «есть среди духов»? Что это значит?

— Наташенька! Ну вы-то знаете, за дуру меня не держите!

Я промолчала. Елизавета Александровна недовольно звякнула чашкой о блюдце.

— После смерти души уходят ввысь, — сухо сказала она таким тоном, будто её принудили доказывать, что она знает таблицу умножения. — Но не все и не сразу. Уэмо умел позвать умирающего, вернуть его в тело… и даже если человек уже безвозвратно мёртв, можно пригласить душу, поговорить с ней, задать вопросы. Так делают шаманы в случае крайней нужды. А эта Настя… может, её проводили плохо, вот и болтается всё ещё среди духов. Кто же откажется поговорить последний раз? Помочь уйти насовсем, как надо?

Я медленно кивнула.

Служители никогда не говорили с мёртвыми, но и провожать так, как это делают вейские шаманы, в Ордене не было принято. Мы только освобождаем дух и даём ему свободу, а путь в верхние слои эфира каждый ищет сам.

Как это связано с другими духами? Связаны ли вообще хоть как-то… на долгое ужасное мгновение я задумалась, что Димин зайчик тоже может быть чьим-то мертвецом, как и мои рыбы. А если духи — это гости, то и Вежский Мясник… но нет, нет, это полная ерунда, так не может быть.