Конечно, ответом мне была лишь тишина. Души мёртвых, вызванные шаманом для разговора, после ритуала уходят навсегда: не остаётся ни отзвука, ни искры.
Мои силы нашли новое равновесие, как и полагается силам служительницы, сошедшей со ступеней. В их границах я больше не могла увидеть даже тень мертвеца, нашедшего последний покой на этой земле.
Это не мешало мне знать, что Уэмо лежит здесь. Ещё один не преданный огню веец, как и те, что были похоронены на этом голом холме сотни лет назад. И то, что он никак не мог меня слышать, не мешало мне говорить.
Кто знает, где сейчас его дух? Может быть, он — один из тысячи тысяч духов, что умещается но кончике ресницы.
Я спрятала маску в сумку и сцепила руки, чтобы не нарисовать рвущиеся с пальцев привычные черты. Поклонилась по-вейски, так, как меня научил Оншо — пусть даже Соня говорила, что у меня всё ещё получается неправильно. Рассеянно погладила деревянного зайца по ушам. Высыпала зерно.
В белом снегу оно казалось искрящимся золотом. И я пошла обратно, не оборачиваясь: что бы за день ни был сегодня, никто не отменял мою обязанность в полдень прочесть хороший Урок.
🜛🜛🜛
Конечно, тогда, пять лет назад, за алтарём меня приняли плохо.
Первые службы я читала в полупустом гулком зале, густо наполненным скепсисом, недоверием и опаской. Вера Павловна была здесь своя, давно всем знакомая и близкая, прожившая в Дивноводном всю жизнь; люди постарше помнили её пухленькой девочкой с косицами, помоложе — учились с ней в одной школе и десятки раз тряслись в одном автобусе до Ерша. Это невозможно перечеркнуть какими-то нарушенными правилами, особенно если правила те непонятны простым людям, а с нарушения прошёл десяток лет.
Разбирательство в Тайной полиции закончилось для Веры Павловны сложением знаков — «утрата доверия» была меньшим, что ей могли вменить за подлог документов и собственноручное еретическое погребение. Её семья уехала куда-то на запад; дом продали, вещи одним днём погрузили в прицеп, и они исчезли из Дивноводного, будто и не было.
А церковь осталась. И люди остались. И кто-то должен был в седмицу читать здесь Уроки, кто-то должен был выставить свечи, кто-то должен был забрать из ящика пожертвования и внести запись о них в тяжёлую книгу…
Я не хотела этого. Я никогда не мечтала о таком служении. Но была весна, отпирали первые дачи, в расписании автобусов появились новые строчки, а я уже обещала Тайной полиции остаться в Дивноводном. Я уже подписала бумаги, обещала следить и за приезжими служителями, и за духами, и поклялась хранить тишину этой земли.
«Временное замещение» служителя наставлением к осени превратилось в постоянное.
Мне пришлось тогда многое сказать и многое выслушать; за моей спиной шептались едва ли не больше, чем после зимних праздников. Председатель так и не вернулся в Дивноводное — видимо, небезосновательно полагал, что у меня и Тайной полиции возникнут к нему неприятные вопросы, — и осенью в посёлке выбрали новый совет, а его главой стал мой старый знакомый Михаил, хозяин прекрасной кошки Арсу, который был ко мне вполне расположен. Зоя Игнатьевна больше в совет не входила: после пережитого ужаса она поседела и сгорбилась и теперь занималась только своим здоровьем.
В Ерше на меня смотрели так косо, что от взглядов ныла спина. Потому в Ложу я ездила теперь в Братов и понемногу примирялась с музицированием, принятом в традиции истока в качестве духовной практики.
Время затуманивает прошлое, присыпает иголками и снегом. Время идёт, проходит год, и ещё один, и трейти — и тогда ты вдруг находишь себя там, где совсем не ожидала оказаться. Ты кипятишь церковные полотнища в бадье на печи в собственной кухне, чередуя положенные слова со словами нехорошими, посвящёнными забарахлившей стиральной машинке, — а муж покорно таскает воду туда-сюда, потому что тебе нельзя пока ещё поднимать ничего тяжелее младенца.
С тканями тогда хорошо получилось, и занавешенные стены посвежели, похорошели, тем более что к началу сезона мне удалось кое-где обновить в зале штукатурку и перестелить полы. Вышитых панно и драгоценного батик я опасалась касаться, а Мама Ира бережно вымачивала их руками и сушила, разложив на весь обеденный стол.
Нам повезло в том, что стол был огромный, раздвижной. В сложенном виде он был с две парты размером, а на праздники занимал всю большую комнату целиком, так, что из неё приходилось выносить другую мебель. С длинной стороны можно было усадить по шесть человек, а если потесниться — то и по восемь; стол сделал своими руками ещё Димин дед, отец Мамы Иры. Царгу украшал безыскусный геометрический узор, простой и не очень ровный, но сделанный с большой любовью.
Стол хранил в себе тепло светлого человека, не смытое даже годами скуки, когда его убирали на чердак за ненадобностью в разобранном виде. О, сколько всего я нашла той осенью на чердаке!.. Дом построили ещё при прапрадедах, с тех пор десяток раз достраивали и перестраивали, и на чердаке обнаружились праздничные платья по моде прошлого века, поеденная жучком прялка, огромный круглый камень для квашеной капусты, а ещё целый сундук деревянных кубиков, из которых так весело было строить башни, валящиеся потом на пол с апокалиптическим грохотом.
Долгие годы Мама Ира жила в этом доме одна: оба брата и сестра разлетелись из семейного гнезда по разным городам, родителей не стало, и даже Дима вырос и уехал. Часть комнат она заперла, и ни в чердак, ни в подпол не могла попасть со своей ногой. Мы переехали сюда с Солёной улицы почти сразу после свадьбы, и всё это время Дима подновлял понемногу дом, но работы был ещё непочатый край.
Вот и теперь он увлечённо ковырялся в розетке, а Федя, паразит, всё норовил отобрать отвёртку и самолично вкручивать шурупы. Все торчащие из стены провода он гордо и безальтернативно определил как фазу.
Я сомневалась, что два и десять — подходящий возраст для изучения электротехники, но Дима был непреклонен.
— Он совсем ничего не соображает в электричестве, — пожаловалась, раскатывая тесто, Маруся, до того трещащая без умолку о делах в семейном ресторане, одноклассниках-придурках, модной певице и чём-то ещё. — Он же маленький. И вообще, я тоже хочу!
Племяшке исполнилось одиннадцать, и она давно перестала болтать глупости о тиграх. За лето девочка вытянулась в костлявую оглоблю, а в ноябре переболела пневмонией и была сдана мне Пашкой для реабилитации — и, вероятно, для наставления: даже ради самого интересного мальчика не стоит красоваться толстой косой по ветру и без шапки. Впрочем, кажется, вместо урока Марусе сгодилась почти неделя унылой дороги под присмотром сердитой проводницы. Железную дорогу в Дивноводное так и не построили, но пустили фирменный поезд от самой Радолы до Ерша, где можно было пересесть на рейсовый автобус.
— Иди, помоги со второй розеткой, — пожала плечами я. Розеток в доме было ещё достаточно, а менял их Дима с воловьей неторопливостью.
— А пече-енье?
Я хотела сказать, что вполне справлюсь и без неё, как бы Маруся ни хвасталась бабушкиными секретами, — но Федя уже услышал слово «печенье», и отец с унылыми лекциями про бегающие внутри провода горошинки был заброшен и забыт.
— Тигр-р! — скомандовал Федя, влезая на табурет и старательно намыливая руки до локтя.
Я послушно выдала ему форму с тигром, Марусе — лопоухого медведя, а себе взяла простой круг. Если звери в духовке снова расползутся до неузнаваемости, на кругляше можно нарисовать улыбку глазурью и утешить этим детское горе.
Дима обиженно бурчал что-то в розетку. Федя шлёпнул форму в самый центр раскатанного пласта и стукнул по ней ложкой, и звон рассыпался по кухне.
Звон рассыпался по кухне, вылетел в приоткрытую форточку, каплями ушёл в погреб и глубже, в землю, и глубже, в бегущие под посёлком воды — и там, далеко в лесу, на него отозвался дух.
От его голоса у меня всё дрожало внутри, но теперь я умела отличить рык от ворчания дремлющей под вывернутыми корнями кошки. Тигр спал в самом сердце нехоженого истинного леса, а вокруг него кружили светящиеся птицы, чьи песни неслышимы для человека, и бежали зайцы с оленьими рогами, каких не дано видеть людям.
