Я не могла ручаться; всё это было неверное, недоказуемое. Я могла только предположить, что осенью одиннадцать лет назад увлечённый охотник Борис Евгеньевич Зыков, большой любитель печёночки в жиру и мастер закатить большой поселковый праздник с дичью на огне, — убил бога.
Не Бога, нет. Природного вейского бога, которого служительнице и неприлично как-то называть этим словом; сильного духа, занявшего тело тигра, хозяина кедрового леса. Дух говорил с Володей Никитиным, а лишившись тела — заметался, рванул всей своей цёй чужое ва, материальное и мистическое смешалось, и душа Володи слишком далеко ушла от его тела.
Евгений Рябов нашёл беднягу в горячке и бреду. Несколько дней спустя Володя умер, а Рябов уехал из Дивноводного, увозя с собой всё то, что он мог видеть и знать.
Прошло немного времени — и в посёлок вернулся Уэмо. Духи не живы и не мертвы, у духов своя мера и свои смыслы, и нам, людям, не дано знать, умеют ли духи гневаться. Зато люди — умеют… а шамана Уэмо природа не одарила лёгким приветливым нравом и всепрощением. Он, нужно думать, рвал и метал, грозился достать убийцу из-под земли и наслать проклятие на его родню до седьмого колена — ну, или что-то вроде того; это потом уже Уэмо оставил все свои вопросы, потому что не желал больше знать ответы, и осел в Дивноводном, чтобы приглядывать и за людьми, и за духами.
За десять лет он стал здесь почти своим. А тогда весь посёлок замер. Немногие знали подробности, но зима та прошла в шепотках и сплетнях, далёких от правды, а весной люди с сомнением пробовали воду, будто опасались, что духи мстительно наполнят ключи отравой.
Люди ждали мистической ярости, и рухнувшая церковь была воплощением их страхов. Зыкова пришибло балкой тогда, Дима нашёл запись в карте… чудо, что он вообще остался жив.
— Церковь разрушили духи?
— Н-не совсем… была допущена инженерная ошибка…
— И бедная плохо посчитанная крыша рухнула прямо во время службы исключительно по трагической случайности?
Скепсис в голосе Дорофеевой можно было намазывать на хлеб вместо майонеза. Я вздохнула.
— Той весной дух выбрал себе новое тело. Тигрёнка… тигрята рождаются слепыми и открывают глаза на восьмой-десятый день…
Эти глаза Сай-я-линь наполнил светом эфира.
Наша вера — совсем иная. Мы молимся по-своему, мы не носим колокольчиков, не кланяемся духам и не бросаем в огонь зерно. Но где-то в самой глубине любая молитва, кем бы она ни была произнесена, — чистое намерение; а первая большая служба после открытия сезона — сложение воли сотен людей.
Сай-я-линь не мог не услышать этого. Он откликнулся слабым мявом, потому что его тело ещё не умело рычать, он открыл глаза и осознал себя в мире материальном и тонком. Волны эфира наложились друг на друга, схлестнулись. Взволновались духи, засияли воды, потекло серебро.
Тогда опора церкви треснула.
— Это не было гневом. Я слышала, как говорят об этом духи… но людям легко принять это за гнев.
Она кивнула. Я глотнула из чашки остывшего чая: в горле першило.
Нетрудно представить, как эта трагедия выглядела для людей, знающих, что случилось осенью. Человек застрелил тигра, человек убил бога. Гневается шаман, гневаются духи, а виновный так и не понёс наказания…
Потом Уэмо объяснит людям, что духи не разрушают церкви, но тогда люди знали только: Евгений Рябов нашёл Володю Никитина и мог слышать от него имя убийцы, и вот теперь Евгений Рябов вернулся в Дивноводное и умер, а вейский шаман умеет говорить с духами покойных.
Люди позаботились о том, чтобы Евгений Рябов замолчал навсегда. Тело забрали и сожгли, а пепел развеяли на ветру.
— Вы полагаете, тот охотник? Зыков?
Я помедлила. Это была, пожалуй, самая неприятная часть.
— Марии Игоревне было видение, — сказала я наконец без выражения.
— И эта Мария?..
— Мария Игоревна Рябова, мать погибшего. Ей было видение, и в нём Евгений рассказал о счёте в ДолБанке, на котором держал накопления на чёрный день. Счёт действительно нашли, и потому в семье считают видение подлинным. Ещё Евгений сказал матери не беспокоиться зря. Он сказал, что его дух ушёл ввысь, а тело обрело последний приют в Дивноводном.
Дорофеева смотрела из-под бровей вверх и в сторону — задумчиво и недовольно, будто что-то считала про себя. И я, вздохнув, пояснила:
— Духи не уходят так легко сами по себе, иначе мы не строили бы кладбищ, Доротея Ивановна.
— То есть, вы полагаете?..
— У меня нет других объяснений.
— Если так, то это преступление.
— Я понимаю. Но у меня нет никаких доказательств.
— Да дались вам эти доказательства, — она поморщилась. — Доказательства — не ваша работа, это моё служение, а вы здесь вообще учительницей. В ваших полномочиях болтать и грозно зыркать.
А в полномочиях майора Тайной полиции — немедленные задержание, допрос и обыск. Дорофеева не произнесла этого вслух, но достроить из контекста было нетрудно.
— Я бы хотела сперва поговорить с ней сама, — хрипловато сказала я. — Если это возможно.
🜛🜛🜛
День был тёплый и бесснежный, но небо никак не желало синеть той пронзительной ясностью, какой иногда балует зимняя погода: над посёлком висела молочная мягкая дымка, а влажный снег налип на ветви деревьев пушистыми шапками. Пахло свежестью и весной, и я вдохнула полной грудью, прикрыв глаза — пусть этот запах обманчив, и впереди ещё целый мёрзлый февраль, окунуться на минутку в это предвкушение пробуждения было приятно.
— Ночью снег будет, — сказала я неожиданно для самой себя. — Пойдёт ближе к рассвету. Ветер с гор… похолодает.
— В прогнозе такого не передавали, — усмехнулась Дорофеева.
Я пожала плечами. Что им веры — тем прогнозам?
Духи глазели на меня из сугробов с любопытством, но не подходили ближе. Они смирились, кажется, что из меня не выйдет шамана… но и отпустить насовсем не торопились. Не так и много у духов развлечений, чтобы лишаться одного из них.
Интересно, они подглядывают так же, когда мы с Димой… Боже, о чём я думаю.
— Постарайтесь уговорить её дать признательные, — невозмутимо сказала Дорофеева, открыв дверь машины и зарывшись в объёмную чёрную сумку. Анатолию она даже не кивнула. — Вот, берите… вложите куда-нибудь, только шевелиться лучше поменьше, он чувствительный к помехам.
Я повертела в руках диктофон. У Лыткина был совсем другой, здоровенный кирпич с яркими кнопками, а полицейский оказался ненамного толще кассеты. Дорофеева ткнула в красную кнопку, и диктофон едва слышно зашелестел. Я кивнула, выключила запись и сунула диктофон в карман пальто.
— Толя, мы прогуляемся, — бросила Дорофеева и захлопнула дверь, оставив инквизитора выдумывать, как развернуться на узкой дороге: Диме в этом помогала возможность заехать во двор, но служителя Анатолия туда никто не приглашал. — Наташа, вы идёте?
— Конечно.
Кедры дышали тишиной, на заборе распушилась толстая синица. Из приоткрытой форточки звучал включенный на максимальную громкость телевизор: шёл популярный сериал о любовных мытарствах бесправной девушки, которая оказалась внебрачной дочерью князя. Иногда звук прерывал треск помех, потом раздавался глухой удар, который хозяйка отвешивала по корпусу, и героиня продолжала свою скорбную речь.
На Крайней было оживлённее: я поздоровалась за руку с дедком, коллекционером пошлых анекдотов, расцеловалась с Валентиной Аркадьевной, которая пекла лучшие в мире пирожки с капустой, осенила благословением беременную Ольгу — ходить ей осталось меньше месяца, и сейчас она то горделиво плыла над дорогой, то перекатывалась по ней неуклюжим колобком, но категорически отказывалась ехать заранее в больницу, хотя Дима очень на этом настаивал. У церкви прихожанин отмывал свои грехи трудом и изразцы — мыльным раствором; со спины я его не узнала. На крыльце дремал большой ленивый пёс, формально ничейный и потому безобразно растолстевший на подношениях сердобольных жителей.
