— Лейра.

— Что ещё?

— Вы любите пирожки с капустой?

— Ненавижу.

— А с чем любите?

— С мясом. И чтобы тесто хрустящее.

— Завтра будут.

Лейра фыркнула. Но уголки губ дрогнули. Я это заметила, у меня уже глаз намётанный.

Два союзника за один день. Пирожки, стратегическое оружие массового подкупа. Мастер Соларис в деле.

В комнату я добралась к полуночи. Выпила отвар Лейры (три ложки мёда, и всё равно на вкус как страдание в жидкой форме), запила водой, ещё водой, ещё, села на кровать, открыла дневник.

День 5. Пирожки работают. Каэль мой. Лейра моя (и источник жизненно важных гадких отваров). Хельга предательница (полезная). Берта прячет пирожки в карман.

Морвен сегодня: завтрак, каша с мёдом и корицей (25 сек), обед, шафрановый крем-суп (20 сек), ужин, мясо с розмарином и тимьяном (30 сек). Розмарин стабильно 25-30. Шафран ярче, но короче. Корица базовая нота, надёжная.

Лейра сказала: проклятие это паразит. Сопротивляется. С каждым разом сильнее.

Я остановилась. Покусала карандаш.

Вопрос: если проклятие сопротивляется, значит, чувствует угрозу. Значит, то, что я делаю, работает. Значит, нужно не просто сильнее, а умнее. Не таран, а отмычка. Найти комбинацию, которая пробивает эффективнее с меньшей затратой.

Для этого нужно знать Морвена. Не короля, не пациента. Человека. Какие воспоминания сильнее? Какие эмоции он помнит ярче?

Для этого нужно, чтобы он мне доверял.

А для этого нужно время, терпение и много корицы.

Я закрыла дневник. Задула свечу. Легла.

За окном дул ветер, шумело море, в окно заглядывала бледная северная луна. Не моя луна. Не моё небо. И не мой дом.

Но где-то в этом замке человек, который шесть лет не чувствовал вкуса, а сегодня почувствовал. И сказал «ещё». Его рука дрожала, а глаза были живыми.

Двадцать секунд. Завтра будет тридцать.

Глава 4. «Завтрак на двоих (нежеланный)»

На девятый день Морвен вызвал меня в малую столовую еще до завтрака.

Раннее утро, серый свет за окнами, замок ещё спал. Не спали только стража на стенах и я, потому что повар встаёт раньше всех. Это закон природы.

Я пришла в фартуке, с мукой на щеке и тем выражением лица, которое бывает у человека после трёх часов сна и одной чашки отвратительного восстановительного отвара.

Морвен сидел за столом. Грим у его ног. Он поднял голову и неожиданно вильнул мне хвостом. Я подавила желание помахать в ответ.

На столе было пусто. Ни еды, ни бумаг. Просто стол, король и собака.

— Ваше Величество.

— Рина. Сядьте.

Я села напротив. Между нами два метра тёмного дерева и шесть лет проклятия.

— Я хочу обсудить расписание приёмов пищи, — сказал Морвен.

— Три раза в день. Завтрак, обед, ужин. Мы это обсуждали.

— Я хочу изменить формат.

Я насторожилась. «Изменить формат» в устах человека без интонаций могло означать что угодно. От «давайте есть четыре раза» до «давайте не есть вообще». С Морвеном никогда не знаешь.

— Слушаю.

Он помолчал. Две секунды. Пять. Восемь.

Я уже привыкла к его паузам. Морвен не тянул время. Он подбирал слова, как я подбираю специи: тщательно, придирчиво, проверяя каждое на точность. Слова без эмоций как еда без вкуса, и он это знал. Пытался компенсировать точностью то, чего не мог дать чувством.

— Когда вы рядом, эффект длится дольше, — сказал он наконец.

— В каком смысле?

— В прямом. Я заметил закономерность. Когда вы подаёте еду и остаётесь в столовой, эффект двадцать пять, тридцать секунд. Когда подаёте и уходите, пятнадцать, двадцать.

Я уставилась на него.

— Вы считали?

— Да.

— Каждый раз?

— Каждый раз. Секунды — это единственное, что у меня есть, Рина. Я их считаю.

Что-то внутри меня сжалось. Маленькое, болезненное, как ожог от брызнувшего масла. Вроде ерунда, но жжёт.

Считала не только я. Каждый раз, когда его глаза оживали на двадцать секунд, он не наслаждался, не растворялся в ощущении. Он считал. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Запомнить число, если нельзя запомнить ощущение.

— Я хочу, чтобы вы ели вместе со мной, — продолжил Морвен тем же тоном, каким наверняка обсуждал налоговые реформы. — Все три приёма пищи. Здесь, за этим столом. Ваше присутствие увеличивает длительность эффекта. Это логичное решение.

— Логичное, — повторила я.

— Да.

— Вы хотите, чтобы я, ваш повар, ела вместе с вами, королём, за одним столом. Три раза в день.

— Я не вижу проблемы.

— Проблема в том, что я повар, а вы король. Существует протокол. Этикет. Правила, которые...

— Я король. Я устанавливаю протокол.

Вот жеж… И не поспорить. Мне показалось, или Грим мне подмигнул?

— Ваше Величество...

— Морвен, — сказал он.

Я осеклась.

— Что?

— Если мы будем есть вместе трижды в день, обращение «Ваше Величество» будет занимать неоправданно много времени. Морвен. Короче и эффективнее.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Он сегодня решил меня довести.

— Вы понимаете, как это выглядит? Совместные завтраки, обеды, ужины, каждый день, еще и звать вас по имени... Люди будут говорить.

— Люди и так говорят. Что южная ведьма околдовала короля. Что вы подсыпаете приворотное зелье. Что я забираю вашу жизненную силу.

— И вас это не...

— Меня ничего не беспокоит. В этом преимущество проклятия.

Я уставилась на него. Он на меня. Его красивое лицо как обычно ничего не выражало. Но в словах «преимущество проклятия» мелькнуло что-то такое... не ирония, он не мог быть ироничным. Тень иронии. Скелет шутки, с которого сняли всё мясо. Брр.

Этот человек когда-то умел шутить. И где-то внутри, за стеной, ещё помнил как.

— Хорошо, — сказала я, потому что он прав. Тридцать секунд лучше двадцати. Для него, для тех мгновений, когда он живой. — Но у меня условия.

— Условия, — он чуть склонил голову. Я уже знала этот жест: слушает внимательно.

— Первое. Я не буду сидеть молча. Не могу. Физически. Понимаете? Я разговариваю, когда ем, когда готовлю и когда сплю. Лейра проходила мимо моей двери и подтвердила.

— Меня ничего не раздражает, — напомнил он.

— Второе. Я буду есть свою еду, обычную, без магии. Если я буду каждый приём хлебать собственную кулинарную магию, через неделю буду рыдать в тарелку или бросаться на людей. Кулинарный маг не ест свою магическую еду. Как врач, который не лечит сам себя.

— Разумно.

— И третье. Вы будете мне рассказывать. Что чувствуете, когда едите. Какие воспоминания приходят. Что сильнее, что слабее. Мне нужна обратная связь. Не просто «ещё» и «всё равно». Иначе я работаю вслепую.

Он молчал. Долго, даже по его меркам. Грим вздохнул у его ног.

— Я не уверен, что смогу описать. Я не помню слов для чувств. Помню, что они существовали. Что «радость» — это что-то лёгкое. Что «тоска» — тяжёлое. Но описать... как описать вкус человеку, который никогда не ел?

— Вы ели, — сказала я мягко. — Вы помните. Просто давно. Давайте попробуем.

Ещё одна пауза. Короче предыдущей. Почти незаметная.

— Хорошо.

Первый совместный завтрак был неловким.

Не катастрофой. Я ожидала чего угодно и мысленно подготовила пять сценариев отступления, включая «уронить тарелку и сбежать». Но нет. Просто неловко.

Я сидела напротив Морвена. Два прибора, две тарелки. Его: каша овсяная с мёдом, корицей и тёртым яблоком, магия на полную. Моя: та же каша, просто каша.

Он ел. Я ела. Грим лежал под столом и тыкался носом мне в колено. Я трепала его за теплое ушко и успокаивалась.

Тишина. Я продержалась полторы минуты.

— Знаете, — сказала я, потому что полторы минуты молчания для меня это как для нормального человека полторы недели, — в Солирене есть такая традиция. За завтраком рассказывают, что снилось.

Морвен посмотрел на меня.