— Мне ничего не снится.

— Никогда?

— Сны требуют эмоций. Или воображения, замешанного на эмоциях. У меня нет ни того, ни другого.

Я на секунду представила это. Шесть лет без снов. Ложишься, закрываешь глаза, и просто темнота. Каждую ночь. Тысячу с лишним ночей подряд.

— Ладно, — сказала я бодро, потому что, если я начну думать об этом, каша встанет мне поперёк горла. — Тогда я расскажу, что снилось мне. Мне снилось, что Перчик, это мой кот, научился говорить и потребовал повышения зарплаты.

Морвен моргнул.

— У вашего кота есть зарплата?

— Еда и крыша над головой, это разве не зарплата? Но Перчик считает, что его недооценивают.

Молчание. Потом:

— Вы разговариваете с котом?

— Я разговариваю со всем. С котом, с тестом, с кастрюлями. Тесто, кстати, самый благодарный собеседник. Никогда не спорит.

Морвен ел кашу. Я болтала. И в какой-то момент заметила, что он слушает. Не просто молчит, а слушает. Поворачивает голову, когда я меняю тему. Чуть наклоняется вперёд, когда я говорю о чём-то, что его задевает.

Проблема в том, что я понятия не имела, что именно его задевает. Он реагировал одинаково на историю о Перчике и на мой рассказ о мамином рецепте варенья. То есть никак. Но слушал.

Ко второму совместному завтраку я перестала нервничать.

К третьему мы начали разговаривать.

Ну, я разговаривала как обычно много, а Морвен задавал вопросы. Короткие, точные, неожиданные. Это было похоже на фехтование: я размахивала шпагой в разные стороны, а он делал один точный укол, от которого я терялась.

На четвёртый день.

— ...и вот так мастер Телорин определил, что шафран поддельный. По цвету пыльцы на пальцах. Оказалось, торговец подмешивал куркуму, а цену ставил шафрановую. Скандал был на весь рынок.

— Вы скучаете, — сказал Морвен.

Я запнулась.

— Что?

— По Солирену. По рынку. По мастеру Телорину. Когда вы рассказываете о доме, вы трогаете татуировку на запястье. Каждый раз.

Я опустила глаза. Моя правая рука действительно лежала на левом запястье, пальцы на веточке розмарина. Я даже не заметила.

— Это наблюдение? — спросила я. — Или попытка проявить участие?

— Наблюдение. Участие требует эмоций, которых у меня нет. Но я могу констатировать факт.

— И какой факт?

— Вы скучаете по дому. И всё равно здесь. Это... — он помолчал, подбирая слово, — нелогично.

— Четыреста крон в месяц — это очень логично.

— Нет. Вы остались не из-за денег. Вы остались после первого супа. До того, как увидели первую выплату.

Я молча ела кашу и думала о том, что человек, лишённый эмоций, оказывается, может быть невыносимо проницательным. И что разговаривать с ним это как чистить лук: вроде простое занятие, а глаза почему-то мокрые.

На пятый день.

— Рина.

— М?

— Вы теребите платье.

— И что?

— Обычно это означает, что вы собираетесь сказать мне что-то, что мне не понравится.

— А вы откуда знаете, что вам не понравится? Вам же всё равно.

— Логический вывод. Вы теребите фартук, значит нервничаете. Вы нервничаете рядом со мной, только когда хотите сообщить плохие новости. Следовательно, новость плохая.

Я уставилась на него.

— Вы невозможный человек.

— Это плохая новость?

— Нет, это было вступление к плохой новости. Плохая новость в том, что запас корицы заканчивается, и новая поставка придёт только через две недели. Мне придётся экспериментировать с другими базовыми специями.

Морвен молча смотрел на меня. Потом:

— Вы нервничали из-за корицы?

— Корица — это основа всего меню! Без неё...

— Я думал, вы нервничали из-за чего-то серьёзного.

— Корица ЭТО серьёзное, Морвен!

Пауза. Его лицо не изменилось, но что-то в воздухе между нами стало легче. Как будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате.

— Вы, — сказал он, — единственный человек при дворе, который кричит на меня из-за специй.

— Я не кричала.

— Ваш голос повысился на полтора тона. Для вас это крик.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав. И потому что он отслеживал тон моего голоса с точностью до полутонов. И это было... я не знала, что это было. Пугающим? Трогательным? Раздражающим?

Всем сразу.

Грим начал за мной ходить на шестой день совместных завтраков.

Сначала я не заметила. Вышла из столовой после обеда, пошла на кухню, и за мной что-то зацокало. Обернулась: волкодав. Здоровенная лохматая туша на четырёх лапах, с высунутым языком и выражением «мы же куда-то идём? я тоже хочу».

— Грим, — сказала я. — Иди к хозяину.

Грим вильнул хвостом. Хвост ударил по стене с таким звуком, что из соседней комнаты выглянул испуганный слуга.

— Грим. К хозяину. Бегом.

Грим сел. Прямо посреди коридора. Сел и посмотрел на меня янтарными глазами, в которых читалось: «Ты пахнешь мясом, вкусняша. Я остаюсь.»

Я вздохнула.

— Ладно. Но на кухне сидишь в углу и не путаешься под ногами.

Грим радостно поднялся и побежал за мной, цокая когтями по камню. Хельга, увидев волкодава на пороге кухни, обомлела. Близнецы попятились. Берта даже не подняла голову от репы, только пробормотала: «В наше время собак на кухню не пускали.»

— Это не собака, — сказала я. — Это стихийное бедствие на четырёх лапах. Но он королевский, значит, имеет привилегии.

Грим лёг в углу, положил морду на лапы, вздохнул и заснул. Заняв при этом столько места, что Торину (или Эрику?) пришлось обходить его по широкой дуге, чтобы добраться до кладовой.

С того дня Грим провожал меня повсюду. Из кухни в столовую. Из столовой в комнату. Из комнаты обратно на кухню. Валькерхольд маленький замок, и скрыть присутствие пса размером с пони довольно сложно. Люди видели. Люди шептались.

Я слышала обрывки.

«...королевский пёс ходит за поварихой...»

«...говорят, она его заколдовала...»

«...не только пса...»

Последнее я предпочла не расслышать.

Каэль, увидев Грима у моей двери, остановился. Посмотрел на пса, на меня, на пса.

— Грим не уходил от Его Величества, — сказал он. — Никогда. Шесть лет.

— Ну, теперь уходит. К пирожкам и теплу, вот и вся магия.

— Нет. — Каэль смотрел на Грима с таким выражением, что мне стало неуютно. — Грим чувствует. Животные чувствуют то, чего люди не видят. Если он идёт за вами...

Он не договорил. Развернулся и ушёл. Грим проводил его взглядом, зевнул, показав зубы длиной с мой мизинец, и снова уснул.

Я стояла в коридоре и не знала, что с этим делать. С собакой, которая чувствует то, чего люди не видят. С капитаном, который смотрит на это с такой надеждой. И с собой, потому что Грим, когда спал, прижимался ко мне тёплым боком, и от него пахло хвоей и мокрой шерстью, и это было первое за две недели в Валькерхольде, от чего мне стало по-настоящему тепло.

Морвен, узнав про Грима, не сказал ничего. В смысле вообще ничего. Не удивился, не расстроился, не обрадовался. Поднял глаза от тарелки, посмотрел на Грима, который разлёгся у моего стула (у моего, не у его), и вернулся к еде.

На следующее утро на столе стояла третья миска. Для Грима.

Я не стала спрашивать, кто распорядился. Это было и так понятно.

На двенадцатый день, за обедом, я осмелилась на эксперимент.

Не с едой, с разговором.

Морвен ел телятину с розмарином (тридцать секунд, стабильно) и молчал. Я ела свой обед, обычный, без магии, и собиралась с духом.

— Морвен.

— Да?

— Расскажите мне о специях.

Он поднял глаза.

— О специях?

— Каэль упомянул, что вы читаете в библиотеке по ночам книги о специях.

Пауза. Я ждала. Морвен положил вилку, и мне показалось (а может, не показалось), что его плечи напряглись.

— Каэль слишком много рассказывает.

— Каэль рассказывает ровно столько, сколько нужно, чтобы я могла делать свою работу. Так что? Специи?

— Что именно вы хотите узнать?

— Зачем? Зачем вы читаете о специях, если не можете почувствовать ни одну из них?