Но это было не так. По тому, как чуть дрогнули её пальцы, лежавшие на подоконнике. По тому, как её плечи стали чуть ровнее. Она знала, что я иду. Она ждала.

Грим, шедший за мной, остановился. Не залаял, не зарычал. Просто встал. Шерсть на загривке поднялась, медленно, как трава под ветром. И он смотрел на эту женщину молча, не мигая, и в его янтарных глазах было что-то, от чего мне захотелось отступить на шаг.

— Добрый день, — сказала я, потому что молчать было неуютнее, чем заговорить.

Женщина повернулась. Улыбнулась. Улыбка была безупречной: тёплой, приветливой, материнской.

— Вы, должно быть, мастер Соларис? Наша кулинарная волшебница с юга. Я столько о вас слышала. — Она протянула руку, тонкую, белую, с одним-единственным серебряным кольцом. — Леди Вирен. Вдовствующая королева. Мачеха Его Величества.

Я пожала её руку и склонила голову. Пальцы были холодные. Не прохладные, не свежие. Холодные. Как мясо из ледника.

— Очень приятно, леди Вирен.

— Мне говорили, ваша еда творит чудеса. Что Морвен даже стал есть с удовольствием. Это так радует. Он так давно... мы все так переживаем за него.

Каждое слово правильное. Каждая интонация на месте. Заботливая мачеха, которая переживает за пасынка. Безупречно.

Грим глухо зарычал. Низко, утробно, еле слышно. Я положила руку ему на загривок. Шерсть стояла дыбом.

— Спасибо, леди Вирен. Я стараюсь.

— Я уверена. Ну, не буду задерживать. Вас ждёт кухня.

Она снова улыбнулась, кивнула и ушла. Шаги мягкие, почти бесшумные. Запах остался: что-то цветочное, сладкое, густое. Из тех запахов, которые не выветриваются.

Я стояла в коридоре, и рука всё ещё лежала на загривке Грима. Пёс дрожал. Не от холода, или страха. От чего-то, чему я не знала названия, но чему доверяла больше, чем безупречной улыбке вдовствующей королевы.

— Что скажешь, Грим? — спросила я тихо.

Грим смотрел в сторону, куда ушла леди Вирен. И молчал. Но шерсть на загривке не опускалась.

На кухне я нашла Хельгу и спросила, стараясь звучать как можно небрежнее:

— Хельга, расскажи мне о леди Вирен?

Хельга перестала месить тесто. Посмотрела на меня. На Грима, который втиснулся в кухню и сел у моих ног.

— Вдова старого короля. Вторая жена. Мачеха Морвена.

— И какая она?

— Заботливая, — сказала Хельга. И замолчала. Долго, выразительно. Потом добавила, вернувшись к тесту: — Очень заботливая.

Она произнесла «заботливая» так, как я произносила «сушёный укроп». С тем же количеством скрытого отвращения и профессионального неодобрения.

Я не стала расспрашивать дальше. Потому что Хельга не из тех, кого можно додавить. И потому что Грим, мой новый мохнатый друг, уже сказал мне всё, что нужно.

Дневник. День 14.

Совместные завтраки продолжаются. Морвен описал вкус мяты: «утренний воздух». Прогресс. Огромный прогресс. Хочу прыгать и кричать. Не прыгаю. Не кричу. Записываю.

Встретила леди Вирен. Мачеха. Улыбается как ангел. Грим от неё дрожит.

Тарен смотрит на меня как на помеху.

Морвен ночами читает о специях.

Грим спит у моей двери.

Я в порядке. Полностью. Совершенно. В полном порядке.

Перечитала предыдущую запись. Зачеркнула «у меня сердце делает что-то странное». Вписала «нужно больше корицы». Потом зачеркнула «нужно больше корицы» и вписала «сердце». Потом зачеркнула всё и нарисовала ступку с пестиком.

Четырнадцать дней. Четырнадцать дней я тут. Осталось сто шестьдесят шесть или около того. Вполне возможно, что за это время я разберусь с проклятием, с меню, с поставками корицы и с собственной головой.

Ладно, с головой вряд ли. Но с корицей точно.

Глава 5. «Торт шоколадный (запрещённый)»

Шоколад в Валькерии — редкость.

Нет, не так. Шоколад в Валькерии — это примерно, как солнце в Валькерии: все знают, что он существует, теоретически видели пару раз, но в целом обходятся без него и не жалуются.

Я узнала это на пятнадцатый день своего пребывания в замке, когда попыталась найти хоть одну плитку шоколада в кладовой и обнаружила вместо неё ничего. Абсолютное, вызывающее ничего.

— Хельга.

— М?

— Где у вас шоколад?

— Что?

— Шоколад. Коричневый. Сладкий. Тает во рту. Делается из какао-бобов. Самый вкусный десерт.

Хельга посмотрела на меня так, будто я спросила, где у них ручной дракон.

— У нас нет шоколада. Зачем?

Зачем. Она спросила «зачем». Шоколад. Зачем.

Я села на табурет и посмотрела в потолок. Потолок был бесполезен, как обычно: закопчённые своды, пучки трав, никакого шоколада.

— Хельга, мне нужен шоколад. Много шоколада. Это не каприз, это профессиональная необходимость. Шоколад — одна из самых сильных эмоциональных специй в кулинарной магии.

— Специй? Шоколад — это специя?

— Шоколад — это всё: радость, утешение, награда, тепло, счастье, детство и смысл жизни. И мне он нужен. Вчера.

Хельга вздохнула протяжно, по-валькерийски, тем особенным вздохом, который означал «ну вот, опять южанка чего-то хочет». Но записала и передала Каэлю.

Каэль, спасибо пирожкам и миндальным пирожным, которые к этому моменту превратили сурового капитана стражи в моего личного логистического агента, пообещал разобраться.

— Ближайшая поставка из Солирена через десять дней. Могу ускорить до семи, если…

— Семь дней?! — я схватила его за рукав кольчуги и тут же пожалела, потому что кольчуга — это больно. — Каэль, мне нужен шоколад через три дня. Максимум.

— Рина. Мы на северном побережье. Ближайший торговый пост с южными товарами в двух днях пути. Это невозможно…

— Три дня, Каэль. Я не прошу, я умоляю. Вот этими глазами, видите? Этими глазами я вас умоляю.

Каэль посмотрел на мои глаза: большие, карие, блестящие, с той степенью отчаяния, которую испытывает повар без ключевого ингредиента. Потом на свои руки. Потом куда-то вдаль, в ту точку пространства, где капитаны стражи ищут ответы на безответные вопросы.

— Четыре, — сказал он. — Если отправлю гонца немедленно и заплачу за срочность. Четыре дня.

— Идеально!

Я подпрыгнула и чуть не обняла его, но вовремя вспомнила, что Каэль при физическом контакте каменеет сильнее обычного, а это, учитывая его базовый уровень, означает практически скалу.

— Могу я узнать, зачем вам шоколад настолько срочно? — осторожно поинтересовался он.

— Пока не могу сказать. Но это важно. Поверьте.

Каэль посмотрел на меня, кивнул коротко, по-военному, и ушёл, на ходу уже отдавая приказы.

Четыре дня. Шоколад будет через четыре дня. А день рождения Морвена через целых пять. Идеально.

О этом великом событии я узнала случайно. Настолько случайно, что, если бы не Лейра и её привычка бормотать себе под нос, я бы так и осталась в неведении, потому что в Валькерхольде об этом не говорили.

Дело было вечером, на исходе четырнадцатого дня. Я сидела у Лейры, пила её восстановительный отвар (по-прежнему обувь тролля, но я уже привыкла — организм человека адаптируется ко всему, даже к этому) и пересказывала ей результаты дня.

— Розмарин с тимьяном стабильно даёт тридцать секунд. Шафран — двадцать, но ярче. Корица — тридцать пять, если вместе с мёдом. Яблочный пирог — две минуты, но это был разовый эффект, не уверена, что повторится с такой же силой. Эмоциональная привязка к воспоминанию на самом деле мощнейший усилитель, только каждый раз нужно новое воспоминание, потому что старое теряет остроту, как нож, которым режешь камень.

Лейра слушала, кивала, делала пометки в тетради (у неё тоже была тетрадь; мы с ней — два одинаковых маньяка с блокнотами). Потом задумчиво пробормотала: «Надо бы до двадцать третьего подготовить усиленный отвар, если она опять будет вкладываться на полную…» — и я насторожилась.

— До двадцать третьего? А что двадцать третьего?

Лейра подняла голову, и на её лице мелькнуло понимание, что она сказала лишнее. И ещё что-то, печаль, может быть. Или усталость.