Я достала блокнот. Открыла чистую страницу.

«Король. Проклятие „Пустота". Суп тыквенный с корицей — эффект 20–25 секунд.Вспомнил мать. Руки дрожали. Глаза живые (кратковременно). Запросил добавку.»

Подумала. Дописала:

«Мне нужно больше корицы.»

И ещё, совсем мелко, на полях:

«Интересно, как он улыбается. Если вообще умеет.»

Я закрыла блокнот, сунула его в карман фартука, вытерла глаза рукавом (пыль, северные замки, что вы хотите) и пошла за яблоками.

Двадцать секунд — это только начало. Я обещаю.

Глава 3. «Пирожки с капустой (подкупные)»

За первую неделю в Валькерхольде я узнала о проклятии «Пустота» больше, чем хотела, о северной кухне больше, чем ожидала, и о самой себе больше, чем мне было комфортно.

А ещё я завела дневник.

Не обычный, девичий, в котором «дорогой дневник, сегодня король на меня посмотрел, и я чуть не уронила половник». Нет. Профессиональный. Исследовательский. С таблицами, пометками на полях и системой условных обозначений.

Выглядело это примерно так:

День 2. Завтрак. Каша овсяная с мёдом и мускатным орехом. Спектр: тепло, мягкость. Эффект: 15 секунд. Реакция: замедлил жевание. Глаза без изменений. Лёгкий тремор правой руки. Запросил вторую порцию (!!!).

День 2. Обед. Морковный крем-суп с имбирём и куркумой. Спектр: бодрость, энергия. Эффект: 25 секунд. Реакция: выпрямился. Глаза ЖИВЫЕ (кратковременно, ~10 сек из 25). Сказал: «Это другое». Не уточнил, что «другое». Типичный валькериец.

День 2. Ужин. Рагу из говядины с розмарином и чабрецом. Спектр: покой, надёжность. Эффект: 30 секунд (!!!!!). Реакция: положил ложку. Посмотрел на Грима. Протянул руку. Чуть дотронулся. Рука опустилась. Проклятие вернулось. Съел остальное молча. Грим скулил.

Я перечитывала записи каждый вечер, лёжа под четырьмя одеялами (пятое принёс Каэль на третий день, молча, без объяснений, просто положил у двери; у этого гранитного человека где-то глубоко внутри пряталось сердце размером с его же кулак). Одежду мне выдали чуть ранее. Практически такую же как моя, просто из более теплой ткани.

Закономерности проклятья вырисовывались медленно, как узор на запотевшем стекле.

Корица давала самый стабильный эффект: двадцать-тридцать секунд. Тепло, уют, ностальгия. Морвен реагировал каждый раз, пусть по-разному, пусть не одинаково ярко, но реагировал. Корица стала моим фундаментом, базовой нотой, от которой я строила всё остальное.

Шафран был мощнее, но короче. Пятнадцать секунд, зато каких! На третий день я подала ему шафрановое ризотто (пришлось импровизировать с местным ячменём вместо нормального риса), и Морвен впервые закрыл глаза. Просто от удовольствия. На пятнадцать секунд лицо тёмного короля стало лицом обычного человека, который наслаждается едой.

У меня дрогнули руки, и я чуть не выронила кувшин с водой. Чисто профессиональная реакция конечно же. Мастер наблюдает за результатом эксперимента. Всё.

Мята давала десять секунд, зато ясность. После мятного соуса к рыбе Морвен посмотрел на меня осмысленно, чётко и сказал: «У вас веснушки.» Потом проклятие вернулось, и он добавил ровным голосом: «Это было наблюдение, не комплимент.»

Спасибо, Ваше Величество. Я бы и не подумала. Совершенно точно не подумала. И щёки у меня покраснели от жара кухонного очага, а не от чего-то другого.

Розмарин приносил память. Тридцать секунд, и Морвен вспоминал. Он мне не рассказывал, но я видела это по глазам. Они становились далёкими, как будто он смотрел не на меня, а в прошлое. После розмарина он всегда молчал дольше обычного, и это молчание было другого сорта. Полное.

А потом был имбирь.

Четвёртый день. Ужин.

Я была в прекрасном настроении. Утренние булочки с корицей дали тридцать пять секунд, рекорд. Обеденная уха с шафраном стабильные двадцать. И я решила попробовать что-то новое. Имбирь: энергия и бодрость. Может быть, в больших дозах, азарт, жар.

Я приготовила свинину в имбирно-медовой глазури. Положила имбиря прям щедро: свежего, натёртого, жгучего. Вложила энергию и радость, ту горячую, бурлящую радость, которую чувствуешь, когда всё получается, когда тесто поднимается идеально, и ты знаешь, что ты лучшая.

Поставила тарелку перед Морвеном. Отступила. Привычно приготовилась наблюдать.

Он взял вилку. Отрезал кусок. Съел. Секунда. Всё было нормально.

А потом его рука сжалась на вилке так, что побелели костяшки.

Его глаза вспыхнули. И это было далеко не так мягко и тепло, как с корицей. Они полыхнули, как угли, в которые плеснули масла. Серо-голубой лёд раскололся, и из-под него хлынуло не тепло, и даже не свет. Ярость. Чистая, первобытная, шестилетняя ярость, которая копилась за стеной проклятия и не находила выхода. И вот, теперь нашла.

Морвен встал. Стул отлетел к стене.

Температура в комнате рухнула. Я увидела свой выдох. Пар изо рта. В закрытом помещении. Летом!

Теперь я наконец поняла, почему враги так боятся Темного короля. Узнала на свою бедовую голову.

Стены покрылись инеем: серебристым и тонким. Он расползался от Морвена, как живой, по камню, по дереву, по стеклу. Кубок на столе замёрз, вино внутри превратилось в бордовый лёд. Свечи погасли. Все разом.

Грим шарахнулся в угол, поджав хвост. Грим, пёс размером с телёнка, который мог загрызть медведя, поджал хвост и скулил.

Морвен стоял, и воздух вокруг гудел. Стихийная магия хлестала из него, неконтролируемая, дикая. Лёд на стенах становился толще. Окно треснуло, тонкая линия побежала по стеклу.

Я стояла в трёх шагах и не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, а в голове билась одна мысль, тупая и яркая, как аварийный колокол: это ты натворила, Соларис, ты и твой имбирь.

Потому что я поняла, что произошло. Имбирь — специя с характером. Она берёт эмоцию, усиливает, выворачивает. Я вложила радость, но, если человек несёт в себе шесть лет невыраженной, запертой ярости, имбирь не откроет дверь. Он вышибет её. Сапогом. Как судьба.

Мне было страшно. По-настоящему, до звона в ушах. Но я тоже упрямая специя, и где-то между «ноги ватные» и «он может заморозить тебя за секунду» включилось что-то, что было сильнее страха. Не знаю, как это назвать. Профессиональная ответственность? Чувство вины? Или просто то, что я видела его глаза и понимала: он сам не знает, что с ним происходит. Шесть лет ничего, и вдруг всё разом. Как плотину прорвало.

— Ваше Величество, — сказала я. Голос дрожал на каждой гласной, но я сказала. — Морвен.

Он повернул голову. Глаза горели. Там, в серо-голубой глубине, плясало что-то живое, бешеное. Он смотрел на меня и не понимал, что происходит.

— Дышите, — сказала я и заставила ватную ногу шагнуть. — Это имбирь. Он так работает. Это пройдёт. Слышите? Это пройдёт.

Морвен смотрел. Дыхание рваное, тяжёлое. Он дышал так, будто забыл, как, и вспоминал на ходу. Иней на стенах перестал расползаться. Гул стих. Чуть-чуть.

— Рина, уйдите.

— Нет.

— Я себя не контролирую...

— Я вижу. Всё равно нет.

— Я могу...

— Можете. Но не сделаете. Дышите.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Иней начал таять. Медленно, нехотя, как будто магия цеплялась за стены, не желая уходить. Ей наконец дали волю, и она не хотела обратно.

Морвен закрыл глаза. Плечи опустились. Кулаки разжались. Проклятие захлопнулось.

Когда он открыл глаза, они снова были стеклянными. Мёртвыми.

— Имбирь, — сказал он ровно.

— Да.

— Больше не надо.

— Целиком и полностью согласна.

Пауза. Он посмотрел на потёки от растаявшего инея, на трещину в окне, на опрокинутый стул.

— Я повредил столовую.

— Немножко.

— Мне следует извиниться.

— Перед столовой?

Он посмотрел на меня. И один угол его рта дрогнул. Еле заметно. На миллиметр. Мне могло показаться, свет был тусклый, свечи погасли.

Но мне не показалось.