Каэль посмотрел на тарелку. Лицо каменное. Глаза голодные.

— Я на службе.

— Это суп, капитан. Не государственная измена.

Борьба на его лице была мучительной и прекрасной.

— Может быть, когда вернётесь. Если останется.

— Оставлю целую кастрюлю.

Клянусь, Каэль ускорил шаг.

Малая столовая. Каменная комната, длинный стол, камин, окно на море. «Малая» по валькерийским меркам, то есть моя лавка поместилась бы целиком.

Морвен сидел за столом. Один. Перед ним пусто. Ни приборов, ни салфетки. Просто сидел и смотрел в окно. Неподвижный, как статуя.

Рядом, у ног, лежало нечто огромное и лохматое. Я приняла это за медвежью шкуру, но потом шкура подняла голову и уставилась на меня янтарными глазами.

Пёс. Нет, волкодав. Северный волкодав размером с телёнка, серо-бурый, с мордой, которая говорила: «Могу откусить тебе руку, но мне лень.»

— Это Грим. Он не кусается, — сказал Морвен, не оборачиваясь.

Утешительно. Учитывая, что он размером с меня.

Я поставила тарелку, сняла крышку.

Запах поплыл по комнате. Тыква, корица, сливки, тепло. Мягкий, густой, обволакивающий. Я вложила в этот суп всё, что умела.

Морвен повернул голову. Посмотрел на тарелку. Потом на меня.

— Суп тыквенный с корицей и сливками. Кулинарная магия, эмоциональный спектр: тепло, уют, ностальгия.

— Я не знаю, что такое ностальгия, — сказал он. Не жалуясь. Констатируя. Как «сегодня вторник».

Я стиснула зубы.

— Попробуйте. Пожалуйста.

Он взял ложку (я положила её рядом с тарелкой, потому что здесь ему, видимо, даже приборы не подавали, зачем, он же всё равно не чувствует, какая разница чем есть, мне хотелось кого-нибудь ударить). Зачерпнул суп. Проглотил.

Ничего.

Пустое лицо. Стеклянные глаза.

Внутри что-то оборвалось. Не сработало. Я — лучший кулинарный маг нашего города знаю, что нескромно, но даже наставник говорил нечто подобное). А еще я вложила всё… И не сработало. Может, Телорин ошибся. Может, я переоценила...

Морвен зачерпнул вторую ложку. И замер.

Его рука задрожала. Мелко, еле заметно, как рябь на воде. Пальцы, сжимавшие ложку, побелели. Он медленно положил ложку. Медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Его глаза. Боги.

Серо-голубая пустота раскололась, и из-под неё хлынуло что-то живое, горячее, больное. Как вода из-подо льда. Как свет из-под запертой двери. На одну секунду человек, который шесть лет стоял за стеклянной стеной, прижался к ней изнутри.

Его губы дрогнули.

— Что... — и голос был не ровным. В нём была словно трещина. — Что это?

— Суп, — прошептала я, потому что нормальный голос куда-то делся. — Тыквенный. С корицей.

— Нет. Что я... — он замолчал. Мышцы лица двигались, будто забыли, как работать. — Я чувствую тепло. И что-то... я знаю это. Кухня. Запах. Мать. Она варила...

Он замолчал.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

И свет погас. Как задули свечу. Серо-голубая пустота затянулась, заледенела.

Морвен моргнул. Лицо снова ничего не выражало. Он посмотрел на суп. Потом на меня.

— Ещё.

— Вам понравилось?

— Я не знаю. Я забыл, как это, «нравится». Но хочу ещё.

Он взял ложку и ел. Методично, аккуратно, и каждые несколько ложек его рука начинала подрагивать, и тень чего-то живого пробегала по лицу, и гасла, и снова тень, и снова пустота.

Грим поднял голову. Тихо заскулил, тонко, по-щенячьи. От пса размером с телёнка это звучало нелепо и пронзительно одновременно.

Морвен доел. Отставил тарелку.

— Как вас зовут?

— Рина. Мастер Рина Соларис. Я вам уже говорила. Вчера.

— Рина, — повторил он. Просто имя, без интонации. Но вчера он говорил «мастер Соларис». Сегодня просто Рина. — Сколько длилось?

— Что длилось?

— Я чувствовал вкус. Несколько секунд. Потом перестал. Сколько?

Я сглотнула. Откуда он знал, что я считала…

— Секунд двадцать. Может, двадцать пять.

Король кивнул. Двадцать пять секунд за шесть лет. Я ещё не знала подробностей, не знала, что с ним случилось. Но двадцать пять секунд, в которые его глаза были живыми, а потом погасли, этого было достаточно.

— Я буду готовить вам три раза в день, — сказала я. Голос звучал твёрдо, руки не дрожали. — Завтрак, обед, ужин. Буду пробовать разные специи, разные сочетания, пока не найду то, что работает лучше всего. Эти двадцать секунд станут тридцатью. Потом сорока. Потом минутой. Я не знаю, что с вами случилось, и вы не обязаны мне рассказывать. Но мне сказали «всё равно», и я приняла это как личное оскорбление.

Морвен посмотрел на меня. Долго. Молча. Грим положил свою лохматую голову на лапы и как-то по-человечески вздохнул.

— Хорошо.

И отвернулся к окну.

Каэль ждал за дверью. По его лицу я поняла: он знает. Каждый раз стоит здесь, когда Морвен ест. Каждый раз надеется.

— Он почувствовал, — сказала я.

Каэль не двинулся. Не моргнул. Но его кадык дёрнулся.

— Двадцать секунд. Может, двадцать пять. Почувствовал вкус и вспомнил что-то. Свою мать, кажется.

Каэль молчал. Долго.

Потом сказал, тихо, совсем не так, как говорил до этого. Не голосом капитана стражи, а голосом человека, который шесть лет смотрит, как его друг превращается в камень:

— Ваш список на пяти страницах...

— На шести.

— Я прослежу лично.

— Спасибо, капитан.

— Каэль, — сказал он. — Просто Каэль. Если это... если это работает.

Я кивнула. Не доверяла голосу.

Каэль кивнул в ответ, коротко, по-военному, и ушёл быстрым шагом. Не оборачиваясь.

В кухню я вернулась на подгибающихся ногах. Хельга, Берта и близнецы молча смотрели на меня. Наверное, у меня было интересное лицо.

— Суп сработал. Мне нужна ещё тыква. Хельга, какие местные овощи сладкие? Морковь? Свёкла? Пастернак?

Хельга посмотрела на мои трясущиеся руки, на мои блестящие глаза.

— Сядь, — сказала она. Не «мастер Соларис». Не «девчонка с юга». Просто «сядь».

Она подвинула мне табурет. Поставила кружку горячего отвара, пахнущего чабрецом и мятой. Местный чай. Не мой, но горячий.

— Пей.

Я пила. Горячее, горькое, живое.

— Хельга. Расскажите мне о нём. О том, что с ним произошло. Мне нужно знать.

Хельга молчала. Посмотрела на Берту. Берта подняла голову от репы и кивнула.

— Проклятие, — сказала Хельга. — Шесть лет назад. Называется «Пустота». Кто наложил, неизвестно. Или не говорят. Он не чувствует ничего. Ни вкуса, ни запаха, ни боли, ни радости, ничего. Живёт, правит, решает, думает, всё как обычно. Но внутри пусто. Как выжженный дом. Стены стоят, а жить некому.

Я поставила кружку.

— Кто-нибудь пытался снять?

— Двое магов погибли при попытке. Он запретил дальнейшие эксперименты.

— И вы все эти шесть лет просто...

— А что нам делать, девочка? — В голосе Хельги не было грубости. Была усталость. Старая, въевшаяся. — Мы кормим его. Он ест, хоть и не чувствует голода. Потому что знает, что тело нуждается в пище. Ест как затачивает меч, потому что надо. И мы готовим, потому что надо.

Она замолчала. Потом тише:

— Он хороший король. Ты это знай. Справедливый. При нём спокойно. Просто...

— Просто он не живёт.

Хельга кивнула. Берта шмыгнула носом. У одного из близнецов покраснели глаза.

Я встала. Расправила фартук.

— Хельга.

— Что?

— Мне нужна морковь. Много моркови. И свёкла. И мёд. И яблоки. У вас есть яблоки?

Хельга смотрела на меня, на мой курносый нос, на мои руки, пахнущие корицей, и на её лице медленно проступило что-то похожее на надежду.

— Яблоки есть. Зимние. Кислые.

— Кислые с мёдом и корицей, это идеально. Тащите всё, что найдёте. Мне нужно больше двадцати секунд.

Хельга встала. Берта встала. Близнецы рванули к кладовой, толкаясь на ходу.

И впервые за долгое, очень долгое время в кухне замка Валькерхольд стало шумно. От того, что четыре человека одновременно пытались помочь невысокой кудрявой девчонке с юга, которая решила, что может накормить короля так, чтобы он почувствовал вкус жизни.