Зал постепенно пустел. Гости расходились не спеша, обнимались, шептали поздравления, кто-то уже дремал прямо в креслах у камина. Мама собиралась одной из последних. Она подошла, всё ещё пахла корицей и тёплым вечерним воздухом, взяла меня за руки.

— Поехали со мной в Солирен? — предложила она, глядя на Морвена. — В свадебное путешествие. Рина покажет вам настоящий город: море, рынки, старые улочки. Познакомим вас с семьей. И песика своего возьмите, — она кивнула на крепко спящего у камина Грима, — Перчику он понравится.

Морвен кивнул. Тихо, но твёрдо, без тени сомнений.

— Обязательно, — сказал он. — Как только закончатся празднование, а это несколько дней минимум, я оставлю дела Тарену, и все вместе поедем в Солирен.

Я счастливо подпрыгнула. Домой, боже мой. Мама улыбнулась, погладила меня по щеке, поправила выбившуюся прядь и ушла вместе с Хельгой на кухню, они крепко сдружились за день.

Я смотрела ей вслед и улыбалась.

Зал окончательно опустел. Остались только мы, Грим у камина и тихий гул остывающего огня. Морвен не отпускал мою руку. Вечер был долгим, тёплым, пропитанным шоколадом, вином и смехом. А сейчас наступала тишина. Наша.

Дневник я решила закончить прямо сегодня, потому что он мне был больше не нужен. Я тихонько встала с кровати после бурной брачной ночи и сделала свою последнюю запись.

«Руки пахнут шоколадом и ванилью.Свадьба удалась.Морвен улыбался и сказал „спасибо“ при всех. Он изменился. Я тоже. Жизнь больше никогда не будет прежней. И это прекрасно.

Я невероятно счастлива.»

Эпилог.

Утро началось не с запаха дров из кухонного очага. Оно началось с гула. Ровного, глубокого, бесконечного. Шум волн, разбивающихся о камни.

Я открыла глаза. В комнате еще пока было темно. Ох, шесть утра. Я проспала. Мышечная память повара, которая сильнее любого здравого смысла, уже тянула меня к плите, к котлам. Но я заставила себя остановиться. Вдохнула. Выдохнула. Отучать вставать себя в четыре утра было крайне тяжело. Сегодня мне удалось проспать почти до рассвета.

Я тихонько встала с кровати, накинула лёгкий льняной халат, открыла дверь на террасу и сделала шаг. А потом еще один и еще, прямо на пляж.

Ноги сразу утонули в прохладном, мелком песке. Он щекотал пальцы, мягкий, податливый, живой. Ветер с моря трепал подол, нёс запах соли, водорослей и чего-то сладковатого, как спелая тыква на солнцепёке. Я замерла, залюбовавшись начинающимся рассветом над морем. Не тем серым, колючим валькерийский светом, что пробивался сквозь окна в замке. А золотисто-розовым, теплым, уютным. Солнце ещё не взошло, но небо уже горело по краям, окрашивая воду в оттенки меди и жжёного сахара.

В спальне, за полуоткрытой дверью, спал Морвен. Ровно, глубоко, тяжело. Его рука была запрокинута на пустую половину постели, пальцы чуть сжаты, будто даже во сне он всё ещё искал меня. Дышал он медленно, но спокойно. Наконец-то. Три недели он почти не закрывал глаз. Три недели он вливал в маму сырую силу, бледнел, дрожал, но не отходил. Сейчас он просто спал. И я не стала его будить. Впервые за долгое время у нас было утро, которое не требовало ни решений, ни магии. Только волны и песок. И тишина, которая больше не давила на уши.

Наше «свадебное путешествие» должно было длиться три недели, а растянулось на три месяца. И всё начиналось так, как в тех самых дамских романах, что Лейра презирала, а я тайком листала на кухне в ожидании, когда поднимется тесто. Суета, шум, собранные подарки, а потом пришли они — шесть дней дороги в закрытом экипаже. Грим, который каждые два часа требовал остановок, воя так, будто его везут не на море, а на съедение легиону менталистов. Каэль, ворчащий на каждом привале, что он не может обеспечить его новой королеве должный уровень комфорта. И я, заправлявшая платье за пояс и готовящая на всех еду. Мама сидела в тени деревьев, пока я готовила и тихо улыбалась. А еще она терла голову, думая, что я не вижу.

А потом мы приехали в Солирен.

Экипаж остановился у дома. Я постучала, дверь открылась, и нас накрыло волной южного жара, запаха сушёной мяты, старой древесины и того самого неуловимого аромата дома, где всегда готовят что-то вкусное. Тётя Марна вышла на порог. Увидев меня, она замерла, потом резко выдохнула и уткнулась мне в плечо так, что я на секунду забыла, как дышать.

— Дома, — прошептала она. — Наконец-то ты дома.

Потом отстранилась, отряхнула мне юбку, как будто стряхивала слёзы вместе с пылью дороги, и только тогда заметила его. Грим стоял позади, огромный мрачный, с видом существа, которое только что преодолело шесть дней пути и теперь оценивает, стоит ли вообще тратить силы на приветствия.

А из-под ног тёти Марны, медленно, с видом хозяина, который терпеливо ждал, когда суета уляжется, выплыл Перчик. Рыжий, толстый. С одним висячим ухом и хвостом, который уже начал отбивать нервный ритм по половицам. Грим напрягся, уши поднялись, ноздри расширились. Он сделал шаг вперёд. Перчик, конечно, не испугался. Он был уличным боевым котом, закаленным постоянными драками. Подошёл вплотную, ткнулся холодным носом Гриму в лапу, чихнул, потом деловито обнюхал бок, хвост и вернулся к морде. Грим выдохнул и лёг. Положил голову на лапы, прикрыл глаза, но следил. Перчик, видимо, решил, что это приглашение, устроился прямо под его подбородком, свернулся клубком и тут же заурчал. Тётя Марна ошеломленно молчала. Мама, стоявшая позади, рассмеялась сквозь слёзы. А Морвен, стоявший рядом, вдруг сказал:

— Похоже, они поладили. Остался вопрос, как теперь попасть в дом.

Первые дни прошли в суете распаковки, бесконечных чаепитиях и попытках Грима найти общий язык не только с котом, но и с каждым углом нового дома. Но как только пыль улеглась, Солирен раскрылся нам по-настоящему.

Узкие улочки, вымощенные тёплым камнем, что грелся даже в тени. Рынки, заваленные корзинами с инжиром, гроздьями перца, связками сушёных трав. Мы с мужем ходили за руки, одетые в простые летние одежды. И как же я по этому соскучилась. Никто не косился в нас и не тыкал пальцем. Никто не кланялся. Король Валькерии в этом городе был просто высоким бледным парнем, который с восторгом ребёнка разглядывал лотки с оливками, пробовал на вкус финики и морщился, когда ему попадался слишком острый перец. А я смеялась. Часто, громко, без оглядки. Потому что здесь я была снова дома. Просто Риной, а не королевой или кулинарным магом.

А потом Морвен увидел южное море и пропал.

Тёплое, солёное, бесконечное. Он остановился на краю пирса, ветер трепал его волосы, сбивая строгую причёску, и я увидела, как в его глазах гаснет привычная настороженность. Он влюбился в море с первого взгляда. Просто стоял и смотрел, как волны накатывают и отступают, будто заново учился дышать. В тот вечер он не говорил. Только сидел на пирсе допоздна, слушал воду и гладил мою ладонь большим пальцем. Через связь я чувствовала, как в нём что-то разжимается, медленно, с болью и облегчением. Такое у нас было море, оно лечило души.

А потом пришла беда.

Спустя неделю мама слегла. Врачи и маги разводили руками, отвары Лейры, которые я привезла с собой, помогали слабо, а долгая дорога и тряска доконала её окончательно. Мама таяла на глазах. Ее румяное лицо осунулось, кожа стала прозрачной, дыхание — частым и поверхностным. Я сидела у её постели по ночам и плакала в подушку, чтобы не разбудить Морвена. Вот только он все чувствовал через связь. Каждая моя слеза отзывалась в нём как осколок стекла. Я знала, что он словно заново переживает смерть своей мамы, но не могла остановиться. Горе накрывало меня так, что я едва могла дышать.

Морвен купил два больших дома прямо на берегу. В один перевёз маму, чтобы она дышала целебным морским воздухом. С ней поселились тетя и Перчик. В другом жили мы: я, он и Грим, который сразу выбрал место у каминной топки и заявил его своим на века.

Я проводила почти все время с мамой, видя, как она тает день ото дня, но стараясь улыбаться, выходило откровенно плохо.