Лейра пила глинтвейн с таким видом, будто оценивала его медицинские свойства, а не вкус, но я заметила, как она прикрыла глаза на секунду и чуть улыбнулась. Для Лейры это было равнозначно тому, чтобы встать на стол и запеть.

Напротив нее расселись эльморские послы, уже отложившие в сторону официальные манеры. Они выпили глинтвейн, расслабились и больше не казались среди нас стайкой мрачных ворон.

Мама сидела между Хельгой и Бертой и разговаривала с ними так, будто знала их всю жизнь. Мама умела это: входить в любой дом и становиться своей за десять минут. Хельга слушала, кивала и в какой-то момент улыбнулась. Я чуть не выронила вилку, потому что Хельга улыбалась примерно так же часто, как в Валькерии шёл тёплый дождь, то есть примерно никогда.

Тарен ел молча, аккуратно, как всё, что он делал. Но когда дошёл до рагу с розмарином, поднял голову, посмотрел на меня через стол и коротко кивнул. Один раз. Тарен такой…Тарен.

За соседним столом эльморские послы пробовали то же рагу с той же осторожностью, с какой обычно пробуют новое оружие, но быстро забыли о протоколе.

Яблочный пирог разнесли очень быстро, чтобы не остыл. Я волновалась, потому что яблочный пирог — это память о маме моего мужа, и я не знала, как он отреагирует теперь, когда чувства стали постоянными, пусть и приглушёнными. Раньше это была вспышка, несколько секунд, слёзы. Теперь это будет... дольше. Глубже.

Морвен попробовал пирог. Они делал это медленно, с закрытыми глазами, и на его лице я видела, как проходят волны: узнавание, тоска, нежность, и ещё что-то, чему я не знала названия, что-то, связанное с семьей, с памятью и прощением, с тем, как жизнь продолжается.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, и его взгляд был влажным, но спокойным.

— Похож на мамин, — сказал он тихо. — Не точно, но похоже.

— Я знаю. Я не могла повторить точно, у меня не было рецепта. Только твои воспоминания, которые ты мне рассказал.

— Ты молодец, Рина, спасибо.

— Я запоминаю всё, что ты мне рассказывал. Всегда.

Он больше ничего не сказал, только сжал мою руку, и это было лучше любых слов.

А потом наступил момент торта. Зал затих. Все смотрели, как пожилая валькерийская кухарка несёт шоколадный торт через весь зал с таким выражением лица, с каким несут корону. Ей помогали близнецы, потому что вынести это огромное чудо даже Каэлю было бы не под силу.

Торт был реально огромным, тёмным, сияющим, с двумя фигурками в виде меня и Морвена, вырезанными из мятных свечей, на верхушке, которые горели ровным, спокойным огнём. Только в этот раз торт был не для одного человека. Он был для всех. Потому что радость, которую я тогда хотела дать ему одному, теперь принадлежала всем нам, всему замку.

Хельга поставила торт посреди стола. Я встала, взяла мужа за руку и подошла ближе. Он потрясено молчал и рассматривал это чудо.

Хельга отступила на шаг и посмотрела на нас.

— Задувайте, — сказала она. Гости раздвинулись, близнецы быстро принесли нам маленькие табуретки, потому что достать до верха торта мы бы не смогли.

Мы аккуратно встали и наклонились к свечам вместе. Его дыхание смешалось с моим, тёплое и холодное, южное и северное. Два огонька мигнули и погасли. Тонкие ниточки дыма поднялись к потолку, унося с собой запах воска и мяты, которой Лейра по привычке пропитала свечи, потому что Лейра не может не пропитывать всё лечебными травами, это сильнее неё.

— А теперь режьте, — сказала Хельга. — И, если кто-нибудь скажет мне, что он не идеальный, я приложу его половником.

Я улыбнулась, Хельга нахваталась от меня вредных привычек.

Я взяла огромный нож и разрезала торт. Первый кусок достался Морвену. Большой, щедрый, с блестящим ганашем и тёмным, влажным мякишем. Морвен взял вилку, отрезал кусочек, положил в рот.

И улыбнулся по-настоящему, а его улыбка не гасла. Она оставалась, тёплая, тихая, постоянная, как свет через форточку, как его рука в моей, как вкус ванили в послевкусии.

— Рина, — сказал он. Голос негромкий, но весь зал почему-то затих, как будто все одновременно решили не дышать.

— Да?

— Шоколад с ванилью.

— Да.

Он смотрел на меня, и в его глазах отражались две тонкие ниточки дыма от потушенных отражалась я, счастливая и чуть смущенная.

— Спасибо, — сказал он. — За торт, суп, кашу. За каждый день, что ты есть в моей жизни. Ты — мой свет и мое счастье. Спасибо тебе за все.

И зал взорвался. Валькерийцы ударили кулаками по столу. Дружно, ритмично, как удары сердца. В Валькерии так выражают одобрение: молча, мощно, всем телом. Стол задрожал, кувшины подпрыгнули, тарелки зазвенели. Грим, лежавший под столом, вскочил и залаял. Каэль стучал кулаком громче всех, и его лицо было красным, и подбородок дрожал, и мне было всё равно, потому что мой подбородок тоже дрожал, а нос покраснел, и слёзы текли в тарелку с тортом, и торт от этого, наверное, стал ещё вкуснее, потому что соль в сладком — это честность, а я была честна, как никогда.

Мама плакала открыто, не стесняясь, как плачут южанки, громко и красиво. Хельга стояла у стены и яростно вытирала лицо полотенцем. Берта стояла рядом с ней в нарядном темном платье и тихо улыбалась, и это было как чудо, потому что Берта улыбалась ещё реже, чем Хельга. Близнецы выглядывали из-за них и громко всхлипывали.

Тарен сидел прямо, спокойно, с идеальной осанкой. Но его глаза блестели, и он отвёл взгляд, когда я на него посмотрела, потому что у Тарена тоже была репутация, и он не собирался портить её из-за шоколадного торта.

Вечер продолжался. Глинтвейн лился рекой, разговоры становились громче, кто-то из эльморской делегации расслабился настолько, что неожиданно затянул красивую песню о любви.

Морвен не отпускал мою руку почти весь вечер. Через связь я чувствовала, как он впитывает всю обстановку сразу, ровным, тихим потоком.

Ближе к полуночи, когда зал начал пустеть и самые стойкие гости перебрались к каминам с последними бокалами глинтвейна, Морвен наклонился ко мне и сказал:

Я прислонилась к его плечу, и мне было тепло и хорошо. И хоть за окном была валькерийская ночь, холодная и звёздная, внутри было очень тепло от людей, которых я любила. А еще тут был человек, с которым нас свела сама судьба, и конечно Грим, который спал у наших ног. Это была наша жизнь, которая наконец, наконец, наконец стала такой, какой должна была быть.

Когда зал окончательно опустел, я достала из потайного кармана на свадебном платье тот самый конверт. Встала у камина, где свет падал ровно, и развернула письмо. Я почему-то почувствовала, что пришло его время.

«Рина,

Я искренне поздравляю Вас. Вы выходите замуж за человека, которого любите. И я уверена, что вы оба будете очень счастливы.

Совет сменился. Вейнар мёрт, новый глава, лорд Кельнар, прагматик. Он понял, что война с Валькерией — плохая идея, особенно когда король только что продемонстрировал, что может делать с менталистами.

Я под домашним арестом. Совет не знает, что со мной делать. Убрать меня они не могут, потому что королевскую семью в стране любят, и будет бунт. Отпустить тоже, потому что я отказываюсь с ними сотрудничать. Поэтому они держат меня в изоляции и надеются, что я наберусь ума и приму их сторону.

Как бы не так.

Спасибо за то, что дали мне надежду, что не все браки — это политика.

Я не знаю, что будет дальше. Возможно, Совет найдёт способ использовать меня. Возможно, я найду способ сбежать. А может смогу изменить ситуацию в свою пользу. Время покажет.

Пока что я сижу в своей комнате, читаю книги о специях и думаю о том, что, может быть, моя история еще только начинается.

Поздравляю вас со свадьбой.

Ваша Ивелин»

P.S. Передайте с делегацией, пожалуйста, рецепт вашего фирменного тыквенного супа».

Я перечитала последнюю строчку, улыбнулась и брала письмо обратно. Напишу позже и приложу рецепт. Кажется, у меня появилась подруга по переписке. Странно, но приятно.