— Морвен, — сказала я через некоторое время.

— Да?

— На завтрак будет каша. С двойной порцией корицы. Нечего баловать тебя постоянно блинчиками и яичницей.

— Так каша награда или наказание?

— Это обещание. Что вкус никуда не денется.

Он сжал меня крепче.

— Приму к сведению.

Я устроилась поудобнее головой у него на плече, и мужчина натянул одеяло мне до самого подбородка. В камине догорали угли. За окном шумело море, и ветер гудел в башнях, но здесь, в его спальне, было тихо. Впервые за всё время — по-настоящему тихо, мирно и спокойно.

Грим вернулся в спальню, тяжело вздохнул, поудобнее устраиваясь на ковре, и через минуту его ровное посапывание стало частью этой новой, странной тишины. За окном темнело, но мне уже не было холодно.

— Ты тёплая, — сказал он. Кажется, это было открытие вечера.

— А ты прохладный, — отозвалась я. — Но это даже приятно.

Он хмыкнул и притянул меня ближе. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как расслабляются мышцы, как усталость накрывает нас обоих.

Я закрыла глаза. Морвен пах хвоей и чуть-чуть мятой. Его рука лежала на моей талии, тяжёлая и надёжная. И впервые за долгие месяцы в Валькерхольде мне не хотелось вскочить в четыре утра и бежать на кухню. Хотелось просто лежать здесь и слушать, как он дышит.

— Спи, — прошептал он.

— Уже.

И это была правда. Сон пришёл глубокий, спокойный, без сновидений. Просто темнота, в которой было уютно. Мы проспали до самого утра, впервые вместе, в одной постели. И это было так же правильно, как хороший хлеб: просто, необходимо, навсегда.

Глава 27. "Последний ингредиент".

Он готовился три недели.

Я знала об этом, потому что связь, помимо полезных функций вроде «почувствовать, что он в опасности» и «понять, что он голоден, раньше, чем он сам», имела один побочный эффект, о котором Лейра деликатно умолчала: я ощущала его волнение. Как лёгкий зуд под кожей, как предчувствие грозы.

Три недели Морвен Валькер, король Валькерии, стихийник высшего ранга, человек, который в одиночку положил двух эльморских менталистов и который теперь каждую ночь держал меня в объятиях так, будто боялся, что я исчезну к утру, нервничал. Тихо, сдержанно, по-морвеновски, но нервничал.

Я чувствовала это за завтраком, когда он слишком долго размешивал остывшую кашу, превращая её в однородную серую массу. За ужином, когда он поправлял манжету каждые пять минут, хотя она сидела идеально. По ночам, когда связь пульсировала его бессонницей, и я просыпалась от того, что он лежал рядом, широко открытый глазами, и смотрел в темноту потолка, словно пытаясь разглядеть там ответы, которых не было.

— Ты не спишь, — шептала я, поворачиваясь к нему в темноте.

— Спи, Рина, — отвечал он тихо. Голос был ровным, но через связь я чувствовала липкий, холодный страх. Страх сделать ошибку. Страх, которого он не знал шесть лет, пока был пустым. И конечно же я не спала.

На двенадцатый день я столкнулась с Лейрой в коридоре. Она несла поднос с какими-то мрачными зелёными отварами, от которых пахло болотом и отчаянием.

— Ты выглядишь так, будто тебя пытали, — констатировала она, окидывая меня взглядом, острым, как скальпель. — Круги под глазами. Дрожь в руках. Бледность, нехарактерная для южанки.

— Морвен не спит, — пожаловалась я, потирая виски. — Через связь я чувствую его тревогу. Что происходит, Лейра? Он болен?

Лейра фыркнула, звук вышел короткий и сухой.

— Если бы он был болен, я бы знала первой. Нет, он здоров. Более чем.

— Тогда почему он ходит как тень? Почему он советуется с Тареном по ночам? Почему Каэль смотрит на меня так, будто хочет извиниться за то, чего не совершал?

Лейра остановилась. Посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — понимание? Сочувствие? Но она лишь пожала плечами, и поднос в её руках даже не дрогнул.

— Пей отвар, Рина. И перестань искать логику там, где её нет. Иногда мужчины делают глупости не потому, что больны, а потому, что... — она запнулась, словно подбирая слово, которое сочла недостойным произносить вслух в каменном коридоре. — Просто пей. И постарайся не уронить ничего тяжёлого в ближайшие дни. Нервы у всех на пределе.

Она ушла, оставив меня с подносом и ощущением, что весь замок знает секрет, который от меня скрывают. А это, честно говоря, бесило, потому что я привыкла быть самым информированным человеком на кухне, а кухня, как известно, центр любого мира. Если стены говорят, то почему они молчат со мной?

На пятнадцатый день я попыталась поговорить с Каэлем. Он стоял у дверей кабинета Морвена, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто охранял вход в ад, а не в королевскую канцелярию.

— Каэль, — позвала я, подходя ближе.

Он вздрогнул, повернулся. Его лицо было непроницаемым, как гранитная скала, но в уголках глаз залегла тень усталости.

— Мастер Соларис. Добрый день.

— Что происходит? — спросила я, не тратя время на приветствия. — Морвен уже третий день не выходит из кабинета после ужина. Тарен входит и выходит с видом человека, который потерял ставку на скачках и теперь должен отдать последний камзол. Что они делают?

Каэль стиснул челюсти. Мышцы на шее напряглись.

— Его Величество занят важными делами.

— Государственными? — я прищурилась, вспоминая слова Лейры. — Тарен сказал мне вчера, что эти дела «не имеют отношения к политике».

Каэль отвёл взгляд. Ему было трудно смотреть мне в глаза, и это было хуже любых слов.

— Я не могу обсуждать действия короля.

— Каэль, пожалуйста. — Я сделала шаг вперёд, и мой голос стал тише, мягче. — Я чувствую, что он боится. Через связь. Он боится чего-то, что касается меня. Скажи мне, я сделала что-то не так? Я нарушила какой-то протокол?

Каэль посмотрел на меня. Долго. С тем особенным выражением, которое у него появлялось, когда он понимал, что сейчас будет трудно, но отступать некуда, потому что перед ним стоит не просто повар, а женщина, которую любит его король.

— Рина, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как удар камня о камень. — Вы ничего не сделали. Наоборот. Вы... — он оборвал себя, словно понял, что сказал лишнее, и резко выпрямился. — Просто подождите. Его Величество сам всё объяснит, когда будет готов.

— Когда это будет?

— Скоро, — буркнул он, зашел в кабинет и решительно захлопнул дверь перед моим носом, оставив меня стоять в пустом коридоре с ощущением, что я уперлась лбом в закрытые ворота.

Я осталась одна. Тишина коридора давила на уши. «Скоро». Что значит «скоро»? Завтра? Через неделю? И почему от этого слова внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком?

Вечером того же дня я пришла на кухню, надеясь найти убежище среди знакомых запахов. Хельга месила тесто. Берта чистила картошку. Было тихо, если не считать ритмичного стука ножа о доску и тихого бульканья котлов.

Хельга не обернулась. Её широкая спина, привыкшая к тяжести мешков с мукой, даже не дрогнула. Она месила тесто, ритмично, мощно, выбивая из него воздух. Увидев моё лицо, она даже не остановилась.

— Садись, — сказала она.

Я села на табурет, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Хельга, — начала я тихо. — Все что-то знают, кроме меня. Лейра молчит. Каэль прячет глаза. Морвен... Морвен боится. Я чувствую это через связь. Что происходит?

Хельга перестала месить. Вытерла руки о фартук, оставив на ткани белые следы муки. Повернулась ко мне. Её лицо было серьёзным, обветренным, с глубокими морщинками вокруг глаз, но взгляд — тёплый.

— Рина, — сказала она. — Ты умная девушка. Ты пробилась через проклятие, которое не могли снять лучшие маги. Ты заставила короля чувствовать. Ты заставила Тарена уважать себя. Ты заставила меня... — она запнулась, словно слово «любить» застряло у неё в горле, и заменила его на: — ...принять тебя как свою.