Он остановился за моей спиной. Близко. Я почувствовала его тёплое, ровное присутствие через связь раньше, чем услышала физически. Но не обернулась, потому что знала: если обернусь, он отступит. А мне этого совершенно не хотелось.

И тогда он наклонился. Чуть-чуть. И вдохнул.

Мои волосы. Мои безумные, непослушные, вечно лезущие в лицо кудри, пахнущие розмарином, корицей, немного дымом и совсем чуть-чуть ванилью, потому что ваниль из моих волос не вымывалась, кажется, никогда.

— Рина, — сказал он очень тихо, у самого моего уха.

— М? — Я очень старалась, чтобы голос не дрогнул. Получалось плохо.

— Ты пахнешь вкусно.

— Прямо так?

— Да. Кухней и домом.

— И как? Всё ещё твое любимое «хорошо»?

Рагу булькало на плите, а я стояла с ложкой в руке и боялась пошевелиться. А Морвен молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не «хорошо». Другое слово. Я его ещё не нашёл, но найду.

Он выпрямился и вышел. Я стояла у плиты с ложкой в руке и горящими щеками и думала: если я сейчас упаду в обморок, рагу пригорит, и это будет самый глупый повод для кулинарной катастрофы в истории Валькерхольда.

Рагу не пригорело.

И смех.

Это было на девятый день.

Мы ужинали. Обычный ужин, ничего особенного: рыба с овощами, хлеб, компот из местных ягод, которые Хельга собирала на склонах и которые были кислыми, но после варки с мёдом становились очень вкусными.

Я рассказывала ему о своей первой попытке испечь хлеб в Гильдии. Мне было четырнадцать. Хлеб буквально взорвался. Я положила слишком много дрожжей и слишком мало терпения, и потом еще бухнула здоровую дозу магии. Тесто поднялось выше формы, выперло крышку и разлетелось по потолку. Мастер Гвидо, сухой, строгий старик, который не улыбался, кажется, с рождения, стоял посреди кухни в белом тесте с головы до ног и молчал. Две минуты. Потом сказал: «Соларис. Чтобы завтра потолок блестел. И магию надо контролировать лучше».

Я рассказывала это, размахивая руками, изображая тесто и мастера Гвидо, собственный ужас. И где-то на фразе «мастер Гвидо снял тесто с брови и посмотрел на него с таким выражением, будто оно задолжало ему денег» Морвен…засмеялся.

Тихо, коротко, как человек, который разучился и вспоминает заново. Звук был хриплым, немного неуклюжим, как первый аккорд на расстроенной гитаре. Но это был настоящий и живой смех. Когда Каэль рассказывал про него, я так завидовала, что меня не было рядом. Но вот же он, я слышу его сама.

Я замолчала. Посреди предложения. Он тоже. И посмотрел на меня. На его лице было выражение, которое я буду помнить до конца жизни: чистое, искреннее удивление человека, который обнаружил, что умеет летать.

— Я… — начал он.

— Ты засмеялся, — прошептала я.

— Да, — сказал он. И добавил тихо: — Из-за тебя.

Мы смотрели друг на друга через стол, заставленный тарелками и свечами. И связь между нами, такая тёплая, ровная, живая, гудела.

— Расскажи ещё, — попросил он.

— Что?

— Что-нибудь. Про тесто или Гильдию. Про твою маму, южный рынок. Что угодно. Просто — говори.

Я и говорила. Всё, что приходило в голову. Про маму и её булочки. Про рынок в Солирене, где торговцы кричат так громко, что чайки обижаются и улетают. Про свою первую кулинарную победу — яблочный пирог, который заставил мастера Гвидо сказать «приемлемо», и это было равнозначно стоячей овации. Про бабушку, которая учила меня месить тесто и говорила: «Тесто чувствует руки. Злые руки — жёсткий хлеб. Добрые руки — мягкий».

Я говорила, а он слушал. И время от времени его рот подрагивал, а глаза были живыми.

Свечи на столе оплыли, оставив лужицы воска. Грим у камина перестал вздыхать и просто замер, положив морду на лапы. Тишина стала как остывающий карамельный соус: тяжёлой, сладкой, тягучей.

Морвен плавно встал и обошёл стол, остановившись рядом с моим стулом.

— Рина, — сказал он тихо.

Я подняла голову. Его пальцы коснулись моей щеки. Большой палец медленно провёл по скуле, задержался у виска, и через связь я почувствовала, как его дыхание стало чуть глубже.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Не от страха, — выдохнула я.

— Я знаю.

Он наклонился. Поцелуй был спокойным, глубоким, нашим. Он целовал так, как я готовила: без спешки, с вниманием к каждой детали. Его губы были тёплыми, уверенными. А когда руки подняли меня со стула как пушинку, скользнули по талии и прижали очень близко к себе, я поняла, что Морвен решил шагнуть дальше в наших отношениях. Как же я этого ждала…

— Останься, — попросил он, отстраняясь на миг. — Со мной, сегодня.

— Да, — вот и все, что смогла я прошептать прямо в его губы.

Они были тёплыми, уверенными, а через связь нахлынула волна эмоций. Я ощутила, как он чувствует меня, считает пульс, фиксирует лёгкое дрожание колен, то, как я затаила дыхание. И одновременно я чувствовала: его силу, контроль, и ту самую тихую панику на самом дне, которая шептала: «Я не хочу тебя сломать, я боюсь сорваться, но не могу остановиться».

— Рина, — он отстранился на сантиметр, лоб коснулся моего. Его глаза были тёмными и такими живыми. — Скажи, если я слишком…

— Не смей, — прошептала я, притягивая его за ворот рубашки. — Не смей останавливаться.

Он усмехнулся и подхватил меня на руки. Я вздрогнула, ощутив, как Морвен использует свою магию. На этот раз его стихия играла другую игру. Я ахнула, разглядев, как за окном ударил небольшой смерч. Раздался гомон и крики. Со всех сторон побежали люди. Мужчина улыбнулся как-то по-мальчишески и совершенно незаметно пронес меня в свою спальню сквозь весь замок, рассеяв смерч одним движением брови, когда мы оказались там.

— Ты…ты…хулиган!

Пока я в шоке хватала ртом воздух, Морвен просто взял и поцеловал меня снова. Слова конечно же сразу потеряли всякий смысл. Теперь он уже делал это без пауз и без оглядки. Руки мужчины двигались быстро и точно: платье, пояс, ткань, которая скользнула вниз ручейком. Каждое прикосновение было вопросом, на который тело отвечало раньше, чем разум. А связь между нами гудела, как натянутая струна, усиливая каждый вздох, каждый стук сердца, каждый жаркий участок кожи.

Грим, который влетел в спальню вслед за нами, сначала лег, закрыв лапами глаза, а потом и вовсе тактично вышел, толкнув лапой дверь назад.

Я осторожно дотронулась до груди Морвена руками. На ощупь он был прохладным, как валькерийское утро. А я горела. И когда его кожа коснулась моей, этот контраст температур ударил в голову сильнее любого вина.

Он опустил меня на кровать. И я медленно провела ладонью по его спине, нащупывая каждый шрам, каждую линию мышц. Через связь я чувствовала, как он вздрагивает от каждого движения, как дыхание сбивается, как он на секунду замирает, не зная, что делать с этой лавиной ощущений. Шесть лет. Шесть лет он не чувствовал ничего. А сейчас чувствовал всё — и меня, и себя, и нас обоих одновременно.

— Рина, — прошептав он, когда контроль начал таять, уступая место чему-то первобытному и честному. — Я чувствую тебя. Как… как воздух. Ты вся моя…

Я не могла говорить. Только чувствовать. Его силу, осторожность, руку, переплетающуюся с моей. Его губы на моём виске, на шее, на губах. И связь, которая не закрывалась, не отступала. Наоборот — распахивалась, впуская всё: жар, нежность, страх, восторг, ту самую ваниль, которая теперь была не просто запахом, а отпечатком нас двоих.

Мы стали единым целым, и в этот миг наши сознания словно слились в порыве страсти, а потом она отхлынула, оставляя нас наполненными и уставшими.

Морвен лёг рядом, притянул меня к себе и обнял.

— Не уходи, — попросил он осторожно.

— Я и не собиралась, я тут надолго. Привыкай, — прошептала я, устраиваясь головой у него на плече.

За окном темнело. Морвен лежал и тихо гладил мои волосы. Медленно, сосредоточенно, как будто запоминал каждую прядь. Мы лежали в тишине. Связь между нами пульсировала ровно и спокойно как второе сердце.