— Рина, я знаю Морвена с детства. Видел его до проклятия. Видел, как он смотрит на людей, которые ему важны. Видел его мать, его учителей, его друзей. Видел, как он слушает, как наклоняет голову, как его пальцы двигаются на столе, когда он заинтересован.

Он помолчал.

— Он смотрит на тебя не так, как на остальных. Без эмоций, да. Без чувств, да. Но так, как раньше, до проклятия. Я узнаю этот взгляд. Тело помнит, Рина. Даже если разум не чувствует. Тело помнит.

Я не дышала.

— Это не утешение, — добавил Каэль, и его голос снова стал грубым, каэлевским. — Это предупреждение. Тарен увидит. Рано или поздно. И ты должна быть готова.

— К чему?

— К тому, что для Тарена ты помеха. Между Морвеном и политическим браком. А Тарен не тот человек, который терпит помехи.

Он встал. Посмотрел на меня сверху вниз, как башня на воробья, как всегда, но сейчас в его взгляде было что-то непривычное. Забота. Тяжёлая, валькерийская, неуклюжая, но забота.

— Будь осторожна, — сказал он. И ушёл.

Четыре дня.

Четыре дня, в которые я готовила как одержимая. Завтраки, обеды, ужины для Морвена. Пирожки для Каэля: стратегический запас, удвоенный. Пирожные для всех, кто проходил мимо кухни, потому что сарафанное радио — это лучшая дипломатия. К моменту приезда принцессы я хотела, чтобы каждый солдат, каждая служанка, каждый конюх знал, что Рина — своя.

И каждый вечер я варила варенье. Инжирное. Для себя. Без магии. Просто инжир, сахар, лимон и тоска по дому. Мешала деревянной ложкой, напевала, иногда плакала. Не каждый день. Через день. Потом через два. Потом перестала.

Ладно, не перестала. Просто научилась плакать внутрь. В тесто. В варенье. В еду, которую готовила для Морвена и в которую всё больше вкладывала не просто эмоции, а себя. Свою тоску, своё упрямство, свою злость на проклятие, на Тарена, на принцессу, которую я ещё не видела, но уже… нет, не ненавидела. Не ревновала. Абсолютно не ревновала. Ни капельки. Вот ни столечко.

Лейра, которой я это сообщила, посмотрела на меня с выражением «ты безнадёжна» и сказала:

— Рина.

— Что?

— Ты вчера разбила три тарелки. Три. Подряд. Когда я упомянула слово «принцесса».

— У меня были мокрые руки!

— Три тарелки подряд при слове «принцесса». И потом ты час месила тесто с такой яростью, что Хельга спросила, не нужна ли тебе помощь. А Хельга не предлагает помощь никогда.

— Это профессиональный энтузиазм.

— Это ревность, Рина.

— Я не…

— Ты ревнуешь к женщине, которую ни разу не видела, из-за мужчины, который не может чувствовать. Ты ревнуешь. Молча, яростно и совершенно бессмысленно, потому что Морвен не чувствует ни к кому, включая тебя, включая принцессу, включая всех. В этом весь ужас, и в этом единственное утешение.

Я молчала, потому что Лейра была права. Как всегда.

Принцесса Ивелин прибыла на двадцать шестой день.

Я стояла на кухне у окна, выходившего во двор, и смотрела, как кортеж вьезжает в ворота. Три кареты, десять всадников, знамёна серебра и лазури — Эльмор. Лошади белые, ухоженные, нездешние. Вся процессия была красивой, элегантной, идеальной, как торт, на который не пожалели глазури, но забыли положить начинку.

Нет, Рина. Не злись. Ты не знаешь этих людей.

Из первой кареты вышла женщина, и… ладно. Ладно.

Я не красавица. Я это знаю и давно приняла. Я симпатичная, яркая, «живая» — так говорила мама, так говорили подруги, так говорили мужчины, которые за мной ухаживали (трое, если считать Томаса, который ухаживал в основном за моей выпечкой). Я из тех, на кого оборачиваются не из-за идеальных черт лица, а из-за энергии: веснушки, кудри, блестящие глаза и жизнь, которая хлещет из меня рекой.

Принцесса Ивелин была другой.

Высокая, стройная, точёная, как статуэтка, как произведение искусства, которое создавали десять поколений королевских кровей. Тёмно-каштановые волосы, уложенные в сложную причёску, требующую двух служанок и часа времени. Лицо овальное, с высокими скулами, тонким носом, губами, которые казались всегда готовыми к улыбке — или усмешке, или поцелую. Зелёные глаза: умные, прохладные, как мята.

Она была красива. Не просто «симпатична», «мила» или «привлекательна», а именно красива. Тем холодным, отточенным, безупречным совершенством, которое не греет, но ослепляет. Как северное сияние: красиво, недоступно и нельзя потрогать.

Я отошла от окна и посмотрела на свои руки. Они были в муке, в куркуме, с обломанным ногтем на мизинце. На свой фартук с пятном от ганаша. На своё расплывчатое отражение в медном чайнике — рыжеватое от меди, с торчащими кудрями и курносым носом.

Идеальный повар. Не идеальная королева.

— Хельга, — сказала я.

— М?

— Мне нужна мука. Много муки. И яйца, и масло, и… всё. Мне нужно вообще всё.

Хельга посмотрела на меня, на моё лицо, на котором, видимо, было написано что-то, что она за тридцать лет на кухне научилась узнавать безошибочно.

— Банкет, — сказала она.

— Банкет.

— На сколько персон?

— На столько, сколько нужно. На всех. Я приготовлю банкет для принцессы Эльмора, и это будет лучший банкет в истории этого замка. Она увидит, что может повар. Просто повар. С веснушками и тестом под ногтями.

Хельга усмехнулась широко, по-настоящему. Впервые я увидела все её зубы (крупные, крепкие, валькерийские, которыми можно грызть камень).

— Вот это мне нравится, — сказала она и достала самый большой нож. — Что будем готовить?

Я улыбнулась. Веснушки горели, кудри торчали, глаза блестели.

— Всё. Мы будем готовить всё.

Глава 7. «Банкет (на котором всё пошло не так)»

Я не спала всю ночь. И вовсе не потому, что волновалась (волновалась), и уж точно не потому, что ревновала (заткнись, внутренний голос), а потому что банкет на тридцать персон сам себя не приготовит. К сожалению. Если бы еда умела готовиться самостоятельно, кулинарные маги остались бы без работы, а я без смысла жизни.

Кухня Валькерхольда в четыре часа ночи — это место, где нормальный человек потерял бы рассудок. Три очага пылали, близнецы метались между столами, как светловолосые привидения, Хельга рубила мясо с сосредоточенностью женщины, которая видит перед собой личного врага, а Берта сидела в своём углу и чистила какой-то невообразимый корнеплод. Берта переживёт нас всех и будет чистить корнеплоды на наших могилах. Я в этом абсолютно уверена.

Я стояла в центре этого безумия, как дирижёр оркестра, состоящего из двух перепуганных скрипачей, одной виолончелистки с ножом и бессмертного литавриста с репой, и пыталась удержать в голове меню.

Меню, которое я разрабатывала весь вчерашний вечер. Меню, которое должно было сказать принцессе Ивелин... нет, не «убирайся». Я не мелочная. Меню должно было сказать: вот что умеет повар. Вот что может женщина без королевской крови, без дипломатического образования, без двух служанок и часовой укладки. Вот еда. И если ты думаешь, что это просто еда, ты ошибаешься.

Семь блюд. Семь, как нот. Каждое блюдо ступень. Каждое — заявление.

Первое: холодная закуска. Тонкие ломтики оленины, маринованной в можжевельнике и мёде. Валькерийское блюдо, северное, суровое, честное. Чтобы принцесса поняла: они на чужой территории. Я готовлю северную еду. Я здесь своя, а ты всего лишь гостья.

Второе: крем-суп из белых грибов с трюфельным маслом и свежим тимьяном. Сложный, бархатистый, с послевкусием, которое длится минуту. Без кулинарной магии, чистое мастерство. Чтобы никто не посмел сказать: она берёт только колдовством.

Третье: рыба. Форель, запечённая в соляной корке с лимоном и розмарином. Зрелищно. Когда разбиваешь корку, поднимается облако ароматного пара. Красиво. Вкусно. Идеально.

Четвёртое: сорбет из северных ягод с мятой. Пауза между блюдами, очищение нёба. Хельга научила меня делать сорбет из морошки: кислый, яркий, с горчинкой. Я добавила мяту, и получилось нечто, от чего Хельга сама замерла с ложкой у рта и сказала: «Хм.» Хельгино «хм» — это высшая награда, которую может получить повар в Валькерии. Я приняла её с достоинством.