И понесла.

Морвен был в малой столовой. Ужин закончился, тарелка с рагу пуста, Грим под столом. Окно, море, закат, редкий валькерийский закат, когда тучи ненадолго расступаются и небо становится алым, оранжевым, невозможным.

Он сидел и смотрел на закат. Увы, для него это была просто картинка, он не чувствовал красоты. Просто куда-то нужно было смотреть.

Я вошла. Мужчина повернул голову. И замер.

Потому что я стояла в дверях с огромным шоколадным тортом, утыканным двадцатью девятью горящими свечами, в желтом канареечного цвета платье, и на моём лице было всё, что я не умела прятать: страх, надежда, нежность, злость, радость и ваниль. Всё.

— С днём рождения, Морвен, — сказала я.

Тишина. Грим поднял голову, виляя мне хвостом. Свечи потрескивали. За окном догорал закат.

Морвен смотрел на торт. На свечи. На меня. Его лицо: пустое, каменное, стеклянное, не менялось.

— Мне не сообщали, — сказал он ровно, — что сегодня…

— Мне тоже не сообщали, — перебила я. — Я узнала от Лейры. Случайно. Потому что никто, ни один человек в этом замке, не считает нужным упоминать, что у их короля день рождения. Потому что «нецелесообразно». Потому что вам всё равно.

Я подошла к столу, поставила торт. Свечи качнулись — маленькие огоньки, танцующие на шоколадной глади.

— Вам всё равно, — повторила я. — Я знаю. Вы не чувствуете радости, не чувствуете благодарности. Вам всё равно, что вам двадцать девять, а не двадцать восемь, а не тридцать, а не сто. Я это знаю.

Я встала напротив. Посмотрела ему в глаза, в серо-голубую пустоту, в замёрзшее озеро, в зиму, которая длилась шесть лет.

— Но мне не всё равно. И поэтому торт. Шоколадный. С ванилью. Двадцать девять мятных свечей. И вы сейчас задуете свечи, и съедите кусок, и если после этого скажете мне «нецелесообразно», я… я…

Мой голос сломался. Просто сломался, как ветка под снегом. Я замолчала, сглотнула, заморгала: быстро, часто, потому что нет, нет, я не буду плакать, не перед ним, не сейчас.

Морвен смотрел на меня. Потом на торт. Потом снова на меня.

— Двадцать девять, — сказал он.

— Что?

— Свечей. Двадцать девять.

— Да. Вам двадцать девять. Сегодня.

— Вы считали?

— Лейра сказала.

— Вы запомнили.

— Я повар. Я помню все даты, связанные с едой. День рождения — это торт и еда. Дата запомнена.

Его рот дрогнул. Одна сторона. Левая. На миллиметр.

— Логика сомнительная, — сказал он.

— Моя логика вообще-то лучшая в этом замке. А теперь задувайте свечи, они мятные, капают воском на ганаш, и, если вы мне испортите глазурь, я не отвечаю за последствия.

Морвен наклонился и дунул.

Не все погасли с первого раза. Несколько свечей, упрямых, мятных, ритуальных, продержались. Он дунул снова. И ещё раз. На третий раз последний огонёк погас.

Двадцать девять тонких ниточек дыма поднялись к потолку. Запах: воск, мята, шоколад. Сумерки за окном. Тишина.

— Теперь ешьте, — прошептала я.

Я отрезала ему большой, щедрый кусок, и протянула вилку. Морвен взял, отрезал маленький, осторожный кусочек, и как всегда осторожно положил в рот, словно ожидая, что ничего не произойдёт, и готовился к этому «ничего».

Одна секунда. Две. На третьей его глаза расширились.

И это был не отблеск чувств. Они расширились как окна, которые распахнули настежь, впуская свет. Серо-голубой лёд не треснул и не раскололся, он растаял. Быстро, горячо, мгновенно, как масло на раскалённой сковороде. И из-под льда хлынула радость.

Я увидела её. Как она вспыхнула в его глазах, на его лице, во всём теле. Чистая, детская, ослепительная, как первый снег, как смех ребёнка. Его собственная, запертая шесть лет за стеной радость, которая наконец нашла выход через шоколад, ваниль и двадцать девять мятных свечей.

Морвен сглотнул и улыбнулся.

Я видела. Одна сторона рта поднялась раньше другой. Левая вверх, правая за ней, с опозданием, с заминкой. Кривая. Асимметричная. Неправильная. Та самая «волчья», о которой рассказывал Каэль. О которой я писала в дневнике: «Хочу увидеть.» О которой мечтала ночами под четырьмя одеялами и не признавалась себе.

Его улыбка была некрасивой. Нет, неправильно красивой. Как его нос, сломанный и не исправленный. Как его голос, когда в нём появлялась трещина. Как он сам весь неправильный, сломанный, проклятый и от этого невозможный.

Морвен улыбнулся, и мой мир маленький мир из кухни, специй, фартука и блокнота перевернулся вместе с ним.

Ой. Нет. Ой.

Семнадцать секунд. Всего семнадцать секунд.

Потом проклятие закрылось. Улыбка погасла, как свеча, которую задули. Его лицо стало снова камнем, стеклом, стеной. Но его рука, лежавшая рядом с тарелкой, подрагивала. И глаза, хоть и стеклянные, были влажными. Чуть-чуть. Едва заметно. Как окно, на котором дыхание. Не слёзы, след слёз, память о слезах, которые он не мог выплакать, потому что проклятие закрылось раньше.

— Рина, — сказал он. Голос ровный, но тише обычного, будто помнил улыбку, даже если лицо забыло.

— Да? — прошептала я, и собственный голос был никаким. Пустым. Не от проклятия, а оттого, что всё, что у меня было, я отдала. Торту. Ему. Этой улыбке.

— Это был шоколад, — сказал он.

— Да.

— С ванилью.

— Да.

— Я чувствовал радость. Я помню это слово. Теперь я помню не только слово. Я помню, что за ним.

У меня текло по щекам. Я не вытирала. Не могла поднять руки.

— И ещё, — продолжил Морвен, и его голос на одно мгновение, на одну секунду дрогнул, как струна, которую тронули, — я чувствовал вас. В этом торте. Вы были там. Не как специя. Как что-то другое. Я не знаю слова.

— Ваниль, — прошептала я.

— Нет. Не ваниль. Вы. Кстати, вам идет этот цвет.

Тишина. Я перестала дышать. Грим положил голову мне на ногу: тёплую, тяжёлую, как будто знал. Как будто все собаки в мире знают.

Я встала. Вытерла лицо полотенцем, висящим на стуле (Берта бы одобрила). Расправила плечи, подняла подбородок и посмотрела на Морвена, на его пустые, стеклянные, влажные глаза.

— С днём рождения, Морвен.

И ушла. Быстро. Не оглядываясь. Потому что, если бы обернулась, я бы осталась. И сказала бы что-то, от чего нельзя отказаться. Что-то настоящее. Что-то с ванилью. А я была не готова. Пока не готова.

В коридоре стоял Каэль. Как обещал. За углом быстро мелькнуло платье, мы с капитаном сделали вид, что ничего не видели. Каэль посмотрел на меня, на красные глаза, на мокрые щёки, на дрожащие руки.

— Он? — одно слово, и в нём всё.

— Улыбался, — сказала я.

Каэль не двигался, не моргал. Стоял весь такой огромный, каменный, несокрушимый, и его подбородок дрожал.

— Как? — голос сорвался.

— Кривой улыбкой. Левая сторона первая. Как ты рассказывал.

Каэль закрыл глаза. Кулаки, огромные, как кувалды, сжались. Челюсть заходила ходуном. Он не плакал — не потому, что проклят, а потому что капитан стражи, и у него репутация. Но когда открыл глаза, они были красными.

— Пирожное, — сказала я и полезла в карман фартука, где у меня всегда, на всякий случай, как оружие последнего шанса, лежало завёрнутое в салфетку миндальное пирожное. — Слегка помялось.

Каэль взял и молча съел. Не глядя на меня, потому что мы оба знали: если посмотрим друг на друга сейчас, оба развалимся. А это было бы нецелесообразно.

Дневник. Ночь. Свеча горит, руки всё ещё дрожат, отвар Лейры выпит в двойной дозе, потому что одной было мало.

День 19. Двадцать третье. День рождения Морвена.

Шоколадный торт. Ваниль. 29 свечей (мятных).

Эффект недолгий. Но. Он улыбался. Свой кривой невозможной улыбкой.

Он сказал, что чувствовал радость. Он сказал, что чувствовал меня.

Он сказал: «Не ваниль. Вы.» ...И мое желтое платье. Он сказал, что мне идет.

Мой невозможный король.

Глава 6. «Варенье из инжира (тоскующее)»