Тишина. Лейра смотрела на меня, и на её лице, одно за другим, проступали: понимание, восхищение, ужас и надежда. Примерно в таком порядке.

— Ты хочешь сказать, — произнесла она медленно, — что проклятие фактически паразит, который настроен на общие эмоции. Радость. Тоска. Тепло. Страх. Он знает их, он их блокирует. Но персональное чувство, направленное на конкретного человека, привязанное к конкретным воспоминаниям, к конкретным прикосновениям, к конкретному запаху корицы на твоих кудрявых волосах…

— Это как новый ингредиент, — подхватила я, и мой голос зазвенел от волнения. — Проклятие не знает его вкуса. Не знает, как его переварить. Не знает, как заблокировать.

Лейра схватила перо и начала лихорадочно записывать, бормоча под нос непонятные мне вещи. А я сидела и чувствовала, как паника отступает. Медленно, нехотя, как зимний холод отступает перед весенним солнцем. Потому что увидела путь. Не на тридцать секунд. Навсегда.

— Лейра, — сказала я.

— Что? — она не оторвалась от записей.

— Мне нужно сварить обед.

— Ну так иди и свари.

— Нет, ты не поняла. Мне нужно сварить обед по-новому. Прямо сейчас. Для Морвена. Без масок, без прикрытия из корицы и шафрана. Просто я. В тарелке. Вся целиком.

Лейра оторвалась от записей. Посмотрела на меня оценивающе.

— Ты понимаешь, что, если это сработает, он почувствует всё? Не «тепло вообще», а «Рина любит меня»? Ты готова к тому, что он узнает?

Я подумала и кивнула.

— Он уже знает, — сказала я. — Он вчера спросил. «Вы тоже любите меня?» Он спросил, Лейра. Прямо. В лоб. Как он всё делает. И я ответила: «Ешьте мой суп и делайте выводы.» Так вот. Пусть делает.

Лейра усмехнулась: тонко, остро.

— Иди, — сказала она. — Готовь. И если что-то пойдёт не так, я буду рядом. С отваром и бинтами.

— А зачем бинты?

— На случай, если замок опять покроется льдом. Ты же помнишь, что было с имбирём?

Я помнила. Но почему-то это меня не остановило. Ничего не могло меня остановить сегодня. Потому что я была мастером Риной Соларис, кулинарным магом, упрямой дурой с веснушками и пригоревшей кашей. А еще я была влюблена и собиралась положить эту любовь на тарелку и подать её тёмному королю на обед.

Только я, специи и правда.

«Дорогой дневник, мы с Лейрой сегодня сделали грандиозное открытие. И я пока не готова им с тобой делиться. Слишком сложно, слишком страшно, когда появляется надежда. Можно, я впервые помолчу тут…»

Глава 11. «Блюдо, которого нет в меню»

Я готовила обед два часа.

И выбрала самое простое, что могла придумать. Куриный бульон. Прозрачный, золотистый, с морковью и веточкой тимьяна. Блюдо, которое варят больным детям и уставшим старикам. Блюдо, которое говорит не «посмотри, какой я мастер», а «я здесь, я рядом, выпей и станет легче».

Простое блюдо для непростого эксперимента.

Два часа ушли не на готовку, а на то, чтобы собраться с духом. Я стояла у плиты, помешивала бульон, смотрела, как мелкие пузырьки поднимаются со дна и лопаются на поверхности, и пыталась решить: смогу ли я это сделать? Не технически, ведь я могла вложить магию в еду с закрытыми глазами. А эмоционально. Смогу ли я снять последний фартук, последнюю защиту, последнюю ложь о том, что «это просто работа», и положить на тарелку то, что чувствую на самом деле?

Не «абстрактный уют». Не ностальгию, не радость, не покой.

А конкретное, личное, адресное: «Рина любит Морвена. Вот так. Вот настолько. Вот этими руками, этим сердцем, этими дурацкими веснушками».

Лейра назвала это «персональным эмоциональным маркером». Красивый термин. Научный. Звучит солидно и безопасно, как будто речь идёт о лабораторном опыте, а не о том, что я собираюсь вывернуть душу наизнанку и подать её в тарелке с бульоном.

— Ты точно хочешь это сделать? — спросила Лейра, заглянув на кухню за час до обеда.

Она принесла усиленный восстановительный отвар: двойную порцию, в склянке побольше. Запах был настолько чудовищным, что Грим, который мог спать даже под грохот кузнечного молота, проснулся у порога, чихнул и ушёл в другой конец коридора.

— Точно, — ответила я.

— Ты понимаешь, что он почувствует всё? Не намёк, не тень, не «призрак аромата». Всё. Целиком.

— Понимаю.

— И ты понимаешь, что проклятие может отреагировать непредсказуемо? Мы не знаем, как «Пустота» поведёт себя при контакте с адресной эмоцией. Может пропустить. Может заблокировать. Может… — Лейра замялась, — ударить в ответ. По тебе.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь попытаться?

Я посмотрела на неё. На её тонкое лицо, на тёмные глаза, в которых тревога пряталась за привычной колючестью.

— Лейра, у меня утром сгорели три кастрюли каши, потому что я не могу думать ни о чём, кроме него. Три кастрюли овсянки. Если я не сделаю это сейчас, завтра сгорит кухня, послезавтра — замок, а через неделю я подожгу весь континент, потому что мои эмоции бесхозные и неуправляемые, и единственный способ взять их под контроль — это, наконец, направить туда, куда они рвутся. К нему.

Лейра молчала секунд пять. Потом вздохнула, поставила склянку с отваром на стол и сказала:

— Я буду за дверью столовой. Если что-то пойдёт не так, кричи.

— А если я не смогу кричать?

— Тогда пусть кричит Грим. У него это хорошо получается.

Она ушла, и я осталась одна. С бульоном, с кастрюлей, с выбором, от которого зависело… ну, наверное, всё.

Хельга наблюдала за мной молча, с профессиональным интересом мясника, изучающего новую породу скота. Она не знала деталей: я не рассказывала ей ни о резонансе, ни о персональных маркерах, ни о том, что собираюсь влить в куриный бульон содержимое собственного сердца. Но Хельга была поваром с тридцатилетним стажем, и она чувствовала, что сегодня на кухне происходит что-то необычное, как старый моряк чувствует шторм за час до первого раската грома.

— Ты по-другому стоишь, — сказала она наконец, когда я в третий раз проверила температуру бульона, хотя температура была идеальной ещё двадцать минут назад.

— Как это?

— Ровнее. Тише. Обычно ты мечешься по кухне, как воробей в бане, болтаешь без остановки и размахиваешь руками. А сейчас стоишь, молчишь и смотришь в кастрюлю, будто в ней ответы на все вопросы мироздания.

— Может, и ответы, — пробормотала я.

Хельга хмыкнула, но больше ничего не сказала. Только положила мне на плечо руку: тяжёлую, широкую, пахнущую луком и честным трудом, и сжала. Коротко, крепко.

Я накрыла её ладонь своей. Секунду мы стояли так, а потом Хельга убрала руку, буркнула «давай, мастер» и ушла рубить капусту с таким остервенением, будто капуста лично ей задолжала.

Берта из своего угла подняла голову, посмотрела на меня выцветшими глазами и сказала: «В наше время в бульон клали больше соли.» Потом помолчала и добавила тише, почти нежно: «Но и любви клали не меньше.»

У меня защипало в носу. Старая ведьма. Всё видит, всё понимает, и прикрывается своей репой, как щитом.

Без пятнадцати два я положила ладони на край кастрюли, закрыла глаза и начала.

Сегодня все было по-другому. Раньше я тянулась к эмоциям, как к полке со специями: брала нужную, отмеряла количество, вкладывала. Контролируемо. Профессионально. Аккуратно. Корица — тепло. Шафран — радость. Розмарин — память. Каждая эмоция была в дозировке, и каждая на своём месте. Сейчас я не тянулась. Просто открыла дверь и позволила всему, что было за ней, хлынуть наружу.

Это оказалось страшнее, чем я думала.

Потому что за дверью было много. Очень много. Пять с лишним недель копившихся эмоций, и теперь, когда дверь открылась, это все повалило наружу, как мука из порванного мешка: неостановимо, неуправляемо, во все стороны.

Первое, что хлынуло, нежность. Такая острая, что я вздрогнула. Нежность к его рукам на чашке с чаем, к его кривой полуулыбке, которую я видела всего дважды, к его голосу, когда он говорил «мне нравится», к его пальцам, которые дрожали на моей ладони. К тому, как он наклоняет голову, когда слушает. К тому, как считает секунды, потому что секунды — единственное, что у него есть. К тому, как читает о специях по ночам, один, в пустой библиотеке, делая пометки на полях книги о вещах, которые не может попробовать.