Потом пришла злость. Горячая, упрямая, моя родная злость, которая жила во мне с первого дня, с первого «мне всё равно». Злость на проклятие, на того, кто его наложил, на шесть лет пустоты, на несправедливость, которая отняла у этого человека право смеяться, плакать, злиться, любить. Злость, которая говорила: «Нет. Я не позволю. Я не отдам тебя этой пустоте. Ни за что.»

Потом появился страх. Тихий, подленький. Он прятался под злостью и нежностью. Страх, что не получится, и проклятие окажется сильнее. Что он ничего не почувствует в ответ. Я вложу все свое сердце в тарелку, а он скажет «логично» и отвернётся к окну. Я сглотнула, пытаясь сосредоточиться. Не выходило.

Потому что поверх всего впорхнула любовь. Не та, что в романах: красивая, правильная, с серенадами и лунным светом. Моя любовь была другой. Она была как тесто: липкая, тёплая, живая, немного бестолковая, и пахла ванилью и корицей. Она была в обожжённых пальцах, в фартуке с пятном от ганаша, в трёх сгоревших кастрюлях и четырёх сломанных ложках. Она была некрасивой, неудобной и абсолютно, безоговорочно настоящей.

Вот это всё я вложила в куриный бульон.

Магия потекла из меня не как обычно, тёплым ручейком, а рекой, широкой и горячей, и татуировка на запястье не просто засветилась. Она вспыхнула, как маленькое солнце, покалывание в пальцах превратилось в жар, кухня вокруг меня загудела: низко, глубоко, как огромный колокол, в который ударили.

Хельга охнула и попятилась. Близнецы застыли на месте, как два светловолосых столба. Берта перестала чистить репу. И вот это, пожалуй, напугало меня больше всего, потому что Берта не переставала чистить репу ни при каких обстоятельствах, включая, предположительно, конец света.

Бульон в кастрюле засиял. Буквально. Золотистый свет поднялся от поверхности, мягкий, тёплый, живой, и поплыл по кухне, как утренний туман, касаясь стен, потолка, лиц. Запах тоже изменился: к куриному бульону с тимьяном прибавилось что-то другое, чему не было названия ни в одной кулинарной книге, но что каждый человек на земле узнал бы с первого вдоха. Запах, при котором хочется закрыть глаза и улыбнуться. Запах, при котором хочется быть дома, где бы ты ни был.

Свечение угасло через несколько секунд, но запах остался. И бульон остался — золотистый, прозрачный, идеальный, с веточкой тимьяна, покачивающейся на поверхности, как маленький кораблик.

Я отняла руки от кастрюли и обнаружила, что стою на подгибающихся ногах, что мой фартук мокрый от пота, что волосы прилипли ко лбу, а в глазах темнеет. Магический резерв просел как суфле, которое вытащили из духовки слишком рано: резко, безжалостно, почти до нуля.

— Табурет, — скомандовала Хельга, и кто-то из близнецов подставил табурет мне под колени ровно за секунду до того, как колени решили, что они больше не участвуют в этом мероприятии.

Я села. Мир покачнулся, выровнялся, покачнулся снова. Хельга сунула мне в руки чашку с чем-то горячим и сладким. Отвар? Чай? Расплавленный сахар? Я выпила, не разбирая вкуса. Мир перестал качаться.

— Что это было? — спросила Хельга. Голос спокойный, но глаза были огромными. Я никогда раньше не видела у Хельги таких глаз. Обычно они были узкими, подозрительными и оценивающими. А сейчас как у ребёнка, который впервые увидел фейерверк.

— Это был обед, — сказала я слабым голосом.

—Обеды не светятся.

— Не задавай вопросов, Хельга. Пожалуйста. Потом объясню. Сейчас мне нужно встать, отнести бульон королю и не упасть в обморок по дороге. Можешь помочь хотя бы с последним пунктом?

Хельга посмотрела на меня: маленькую, взмокшую, еле живую, с трясущимися руками и безумными глазами. И, к моему вечному ей уважению, не стала спорить. Налила бульон в тарелку, поставила на поднос, протянула мне и сказала только одно слово:

— Держись.

Я взяла поднос. Встала. Ноги качались, но держали. Руки тряслись, но не роняли. Пойдёт.

Берта из своего угла проводила меня взглядом и пробормотала что-то, что прозвучало подозрительно похоже на «благослови её небо». А может, «принеси ей хлеба». С Бертой никогда не разберёшь.

Малая столовая. Середина дня. Серый свет из окна, камин, стол, Грим лежит у ног. Всё как обычно.

Морвен сидел на своём месте. Посмотрел на меня, когда я вошла, и его голова повернулась на ту самую полсекунды раньше, как вчера утром. Он ждал. Он каждый раз ждал, и эти мгновения били под дых сильнее любого заклинания.

Я поставила тарелку перед ним. Бульон — золотистый, прозрачный, тихий. Никакого свечения, никакого гула. Снаружи это был просто бульон. Но внутри, в каждой его частице и пузырьке была я.

Руки, когда я ставила тарелку, тряслись. Морвен заметил, конечно.

— Вы бледная, — сказал он.

— Немного устала.

— Ваши руки дрожат.

— Я в курсе, спасибо.

— Вы вложили магию.

— Да, — сказала я. — Вложила. Попробуйте.

Я тяжело опустилась рядом, идти дальше сил просто не было. Свою тарелку не тронула, не было ни сил, ни аппетита, только звенящее напряжение, как перед прыжком с обрыва, когда ты уже стоишь на краю и смотришь вниз. И ждешь.

Морвен взял ложку. Зачерпнул бульон. Поднёс ко рту. Я смотрела, не дыша, не моргая, как на этой ложке покачивается золотистая жидкость.

Он проглотил. Одна секунда. Две.

На третьей его ложка со звоном ударилась о тарелку, потому что его рука разжалась. Просто разжалась: непроизвольно, как будто все мышцы в теле одновременно забыли, как работать.

И его глаза…

Я видела, как его глаза оживали много раз.

Это было не похоже ни на что. Будто кто-то открыл окно в комнате, где шесть лет не было воздуха. Спокойно, тихо, без удара и грома. Просто повернул ручку, и окно открылось, воздух хлынул, и человек, который шесть лет задыхался, вдохнул полной грудью.

Серо-голубой лёд в его глазах стал прозрачным. Как будто лёд превратился в стекло, а через него стало видно все живое, настоящее. Тот, кто прятался за стеной шесть лет.

Он смотрел на меня, и в его глазах было всё то, чего он не мог чувствовать: удивление, растерянность, и что-то похожее на благоговение. А еще внезапно страх, и что-то похожее на боль. И всё это происходило одновременно, наложенное друг на друга, как слои в торте, и каждый слой был настоящим.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок.

Минута.

Полторы.

Две.

Его лицо менялось. Мышцы, которые шесть лет были неподвижными, вспоминали, как двигаться. Лоб дрогнул. Брови чуть сошлись. Губы приоткрылись, и нижняя еле заметно задрожала.

Две минуты тридцать секунд.

Его рука поднялась от стола. Медленно, неуверенно, как рука ребёнка, который учится дотягиваться до чего-то. Она двигалась по столу, по тёмному дереву, мимо тарелки, мимо салфетки, и остановилась рядом с моей.

Три минуты.

Его пальцы коснулись моих, просто коснулись кончиками, легко, как касаются горячего, проверяя температуру.

И его голос, когда он заговорил, был другим. Хриплым, тихим, надломленным, как голос человека, который очень долго молчал и забыл, как звучат собственные слова.

— Рина.

— Да? — прошептала я. По щекам текли слезы, о мне было плевать.

— Я чувствую вас. В этом бульоне. Как вчера ночью ощущал вашу руку. Только… больше.

Я не могла говорить. Горло сжалось.

— Я чувствую… — он замолчал. Его лоб нахмурился, как будто он пытался поймать что-то ускользающее, назвать что-то безымянное. —Как будто… как будто кто-то смотрит на меня и видит не проклятого короля, а… меня. Того, кто внутри. И этот кто-то говорит: «Я знаю, что ты там. Я тебя вижу. Я не уйду.»

Четыре минуты.

Проклятие начало закрываться. Я видела. как свет в его глазах начал меркнуть, как стекло снова покрывалось инеем, как мышцы лица застывали, возвращаясь к привычной маске. Как будто окно, которое открылось, медленно закрывалось обратно, воздух уходил. Человек за стеклом прижимался к нему изнутри и смотрел, как мир исчезает.

Но его пальцы на моих остались. Проклятие не смогло затронуть его руку. Как вчера ночью. Физический контакт, не эмоция. Лазейка. Дверца, которую оно не знало, как запереть.