Четыре минуты сорок секунд. Новый рекорд.

Морвен моргнул. Его лицо стало привычно пустым. Глаза — стеклянными.

Но его пальцы лежали на моих. И не двигались.

— Четыре минуты, — сказал он. — Сорок секунд.

— Вы считали, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.

— Вы тоже.

— Да.

Тишина. Бульон в тарелке остывал. Грим под столом положил морду на лапы и тихо, тонко, по-щенячьи заскулил: тот самый звук, который он издавал каждый раз, когда чувствовал, что с хозяином происходит что-то важное и непонятное.

— Это были вы.

— Да, это была я.

— Целиком.

— Целиком.

Он молчал. Долго. Его пальцы лежали на моих неподвижные, тёплые. Я опустила голову и смотрела на его руку, чувствовала пульс.

— Рина.

— Да?

— У меня нет слов.

Я подняла глаза. На его красивое пустое лицо, на серо-голубые глаза, на губы, которые пять минут назад дрожали и теперь снова были неподвижны. На его руку, которая лежала на моей и не убиралась.

— Вам не нужны слова, — сказала я. — Вы считаете секунды. И оно громче любого, которое вы могли бы произнести.

Ещё одна пауза. И в этой паузе проскользнула тень улыбки, которая не стала ей, потому что проклятие уже вернулось. Но я увидела ее, как свет, мелькнувший за захлопнутой дверью.

— Рина, — сказал он снова.

— Что?

— Бульон остыл.

— Доедайте.

— Он без магии теперь.

— Он с курицей и тимьяном. Этого достаточно.

— Нет, — сказал Морвен. И добавил: ровным, абсолютно серьёзным голосом: — Без вас мне теперь все недостаточно.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Грим вздыхал. Камин потрескивал. За окном небо было серым, как обычно, и море шумело внизу, как всегда. И я поняла-что изменилось все.

— Ешьте бульон, Морвен, — сказала я и вытерла глаза фартуком, потому что мастера Гильдии Солирена не плачут за столом. Мастера Гильдии Солирена плачут в тесто, это профессиональнее.

Он доел бульон. Весь, до последней капли. Без магии, без свечения, без четырёх минут сорока секунд. Просто бульон. Курица и тимьян. Но он доел, и это значило больше, чем любая магия.

После обеда я не дошла до кухни. Ноги подкосились в коридоре, и, если бы не Каэль, который стоял у двери столовой (как всегда, как тень, как щит), я бы рухнула прямо на каменный пол.

Каэль подхватил меня одной рукой: легко, как подхватывают мешок с мукой, если мешок весит пятьдесят кило и норовит соскользнуть, и аккуратно прислонил к стене.

— Жива? — спросил он.

— В основном.

— Что ты сделала?

— Сварила бульон.

— Рина. Я стоял за дверью. Я видел свет из-под неё. Из-под двери кухни шёл свет, и пахло… пахло так, что у меня… — он замолчал. Сжал челюсть. Отвёл взгляд.

— Чем пахло? — спросила я тихо.

— Домом, — буркнул Каэль, и его уши покраснели. — Пахло домом. Кузницей. Отцом. Железом и хлебом. Я не знаю, как ты это сделала, но из кухни пахло моим детством, и я стоял за дверью, как дурак, и…

— Каэль.

— Что?

— Вы плакали?

— Я не плачу. Я капитан стражи.

— У вас глаза красные.

— Это сквозняк.

— В коридоре без окон?

— В Валькерхольде везде сквозняк, — отрезал Каэль с таким достоинством, что я не посмела возразить. — Ты можешь стоять?

— Нет.

— Тогда я отнесу.

— Каэль, я в состоянии…

Он поднял меня. Одной рукой. Как пушинку. Как мешок с мукой (и снова мешок, но, когда тебя несёт мужчина размером с небольшую крепость, сравнение напрашивается). Понёс по коридору в сторону моей комнаты, и я была слишком измотана, чтобы спорить.

— Каэль.

— Что ещё?

— Четыре минуты сорок секунд.

Он застыл как вкопанный и посмотрел на меня

— Сколько? — переспросил хриплым голосом.

— Четыре минуты. Сорок секунд. Его глаза были живыми. Он говорил. Он чувствовал.

Каэль шёл и молчал. Долго. Я лежала у него на руках и чувствовала, как гулко и тяжело бьётся его сердце.

Он кивнул. Донёс меня до комнаты, поставил на ноги у двери (осторожно, как ставят хрупкую вазу), убедился, что я не падаю, и ушёл.

Вечером Лейра пришла ко мне с отваром и допросом.

— Рассказывай, — скомандовала она, ставя передо мной склянку. — Всё. Подробно. С цифрами. Каэль увидел меня у двери о отослал, пришлось подчиниться.

Я рассказала. Про бульон. Про свечение. Про четыре минуты сорок секунд. Про его глаза, его голос, его пальцы на моих. Про то, как он сказал «без вас недостаточно».

Лейра слушала, делала пометки, хмурилась, светлела, хмурилась снова. Когда я закончила, она долго сидела молча, глядя в свою тетрадь.

Предыдущий рекорд две ми был минуты, яблочный пирог. Более чем двукратный рост. И ты говоришь, что проклятие закрылось медленнее?

— Намного медленнее. Обычно оно захлопывается, как крышка сундука. Раз, и всё. А тут закрывалось постепенно, как будто не хотело. Или не могло.

— Или не знало, как, — Лейра подняла голову, и в её глазах горел тот особый огонёк, который я видела у неё только тогда, когда она натыкалась на что-то по-настоящему важное. — Рина, ты понимаешь, что произошло?

— Расскажи мне.

— Проклятие «Пустота» настроено на блокировку стандартных эмоций. Радость, горе, гнев, тоска, страх. Оно знает их, как охранник знает лица посетителей. Шесть лет их блокирует. Твоя кулинарная магия пробивала его, потому что шла через еду — необычный канал, к которому проклятие не привыкло. Но оно адаптировалось. С каждым разом сопротивлялось сильнее. Ты сама замечала: эффект не рос линейно. Двадцать секунд, тридцать, тридцать пять, а дальше потолок.

— А яблочный пирог?

— Яблочный пирог стал исключением. Мощная эмоциональная привязка к конкретному воспоминанию. Проклятие не было к этому готово, и его прорвало. Но второй раз с тем же пирогом эффект был бы слабее. Проклятие учится.

— А сегодня?

Лейра улыбнулась. Не тонко и не остро, а широко, почти по-человечески, и от этого её лицо стало просто волшебно красивым.

— А сегодня ты подала ему то, чего проклятие никогда не видело, персональную любовь Рины к Морвену. Проклятие не знало, что это такое, не знало, как это блокировать, и пока оно разбиралось, прошло четыре минуты сорок секунд. Оно справилось в конце концов, и закрылось. Но медленно. Неуверенно. Как собака, которая впервые встретила кошку и не понимает, лаять или прятаться.

Я рассмеялась: устало, сипло, но рассмеялась, потому что образ проклятия в виде растерянной собаки был именно тем, что мне нужно было услышать, чтобы перестать бояться.

— И что это значит? — спросила я.

—Мы нашли ключ. Не отмычку, которую проклятие раскусит через неделю, а настоящий ключ. Персональная, направленная эмоция, усиленная резонансом и закреплённая физическим контактом. Три компонента. Три части одного замка.

— А если использовать все три одновременно?

Лейра посмотрела на меня. Долго, серьёзно, без привычной иронии.

— Если использовать все три одновременно, — сказала она медленно, — есть шанс, что окно, которое ты сегодня открыла, не закроется обратно. Или закроется, но не полностью. Останется щель. Постоянная. Форточка, через которую он будет чувствовать всё время, не тридцать секунд и не четыре минуты, а всегда. Приглушённо, слабо, как через воду, но всегда.

Форточка. Я вспомнила, как Морвен держал чашку с чаем вчера ночью и сказал «тепло». Слабо, приглушённо, как через ткань. Но чувствовал.

— Что для этого нужно? — спросила я.

— Ритуал. Магический. Соединение Сутей. Ты и он, физический контакт, направленная эмоция, и еда как проводник. Всё одновременно. Всё на максимуме. Один раз.

— И какая цена?

Лейра замолчала. Мне это не понравилось. Ее молчание обычно означало, что она собирается сказать что-то, от чего мне захочется сесть, даже если я уже сижу.

— Связь, — сказала она. — Если вы соедините Сути, вы будете связаны. Навсегда. Ты будешь постоянно отдавать часть своей магической энергии на поддержание «форточки». и станешь слабее. Как человек. Будешь уставать быстрее, болеть чаще, стареть… может быть, чуть раньше. И если он умрёт, ты потеряешь часть себя. Не умрёшь, конечно, но потеряешь. Навсегда.