Интересное произошло, когда часы на кухонной стене пробили одиннадцать.

Дверь открылась. Я подняла голову.

Морвен.

Он вошёл медленно, как человек, у которого в голове слишком много мыслей, а в руках слишком мало способов их удержать.

Лицо было привычно спокойным. Чуть бледнее обычного, может быть. Волосы взъерошены сильнее, чем утром. Камзол расстёгнут у горла. На левом рукаве было едва заметное пятно. Чернила, наверное, или вино. Точно не кровь. Но всё равно выглядело как след тяжёлого вечера.

Грим встал сразу. Подошёл к хозяину. Прижался плечом к его ноге. Морвен машинально положил руку ему на голову и замер на секунду, как будто сам факт собачьей шерсти под пальцами был единственной понятной вещью в этом вечере.

Я молча налила ему чай. Поставила чашку на стол. Мужчина опустился на стул как-то устало и тяжело. Я села напротив. Минуту мы молчали.

Потом он сказал:

— Это была она.

У меня внутри всё опустилось. Тихо. Тяжело.

— Вирен?

Он кивнул.

— Не сама, конечно. Служки. Но приказ шёл от неё. Через старые контакты. Через кладовщика, которого подкупили. Через людей, которых она держала при себе уже давно. Где-то преданность, где-то подкуп.

Я сжала чашку сильнее.

— И проклятие тоже?

Он посмотрел на меня. Зря я, наверное, так в лоб спросила.

— Пока нет прямого признания. Но да. Всё ведёт к ней.

В кухне было очень тихо. Слышно, как в очаге осыпается уголь.

— Она призналась? — спросила я.

— Нет. Она слишком умна для прямых признаний. Но один из служек сломался. Сказал, что приказ был «ослабить повариху, пока не поздно». Его слова.

«Пока не поздно».

Я медленно выдохнула.

— Значит, она знает.

— Что ты важна — да. Насколько важна, вряд ли. Но знает достаточно, чтобы испугаться.

Он произнёс это совершенно ровно. Как будто мы обсуждали чужую войну. И именно это вдруг стало невыносимо.

— Морвен.

— Да?

— Ты сейчас говоришь о том, что твоя мачеха, женщина, которая жила рядом с тобой, которую ты… — я запнулась, потому что слово «любил» было здесь слишком, — женщина, которую ты считал семьёй, возможно, наложила на тебя проклятие, а теперь пытается сломать меня. И ты говоришь об этом так, как будто обсуждаешь урожай брюквы.

Он посмотрел на чашку. Потом на свои руки.

— Я знаю, как это должно ощущаться, — сказал он тихо. — Понимаю умом. Но не могу прожить. Только видеть структуру. Факты. Следствия.

Вот оно. Самое страшное. Человек знал, что его предали, и не мог даже полноценно почувствовать собственную боль. А вовсе не ярость, ледяной гнев или желание отомстить. Пустота.

У меня перехватило горло. Я медленно встала, обошла стол, подошла к мужчине.

Он поднял голову. И я просто обняла его.

И плевать, что он думает по этому поводу, я просто хотела его поддержать так, как могла. Своим теплом, заботой, нежностью наконец. Если он не может чувствовать, я буду делать это за нас обоих.

Морвен замер. И я тоже напряглась.

На долю секунды мне показалось, что я сделала что-то ужасно неправильное. Что сейчас он отстранится, встанет, скажет своим сухим голосом: «Это нецелесообразно, Рина.»

Но он не отстранился. Наоборот.

Очень медленно, неспеша, как будто вспоминая навык, которым не пользовался много лет, он поднял руки и обнял меня в ответ.

Осторожно. Так, будто не был уверен, имеет ли на это право. Так, будто я была из хрусталя и могла рассыпаться.

И вот тут я поняла, когда человек, который шесть лет не чувствовал ничего, обнимает тебя так, словно ты — самое хрупкое существо в мире, выжить после этого эмоционально почти невозможно.

Я прижалась щекой к его плечу. Он был тёплый и пах, как всегда, очень слабо: чистой тканью, воздухом, чем-то древесным. А ещё — этой своей странной личной пустотой, которая в последние недели всё чаще заполнялась чем-то живым. Трудно объяснить. Но я уже научилась это чувствовать.

— Мне жаль, — прошептала я.

Он чуть сильнее сжал руки.

— Тебе не за что извиняться.

— Я не извиняюсь. Я говорю, что мне жаль. Это разные вещи.

Пауза. Морвен прочувствовал мой ответ.

— Спасибо, — сказал он.

И больше ничего не было нужно.

Мы стояли посреди кухни, той самой, где я кричала на укроп, где он варил чудовищный чесночный суп, где светился бульон, где Берта царственно чистила свою репу, и обнимались в тишине, пока Грим сидел рядом и смотрел на нас с тем спокойствием, которое бывает только у собак и старых богов.

Потом Морвен очень тихо сказал:

— Она не сможет больше ничего сделать.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Вирен переведут под круглосуточную стражу. Всех людей из её круга уберут. Кладовщика допросят ещё раз. Кухня будет под охраной. Больше никто не сможет причинить тебе вред.

Он говорил сухо. Ровно. По-деловому. Но я видела в его глазах холодную королевскую волю. И мне почему-то стало легче. Я почувствовала себя под защитой.

— Хорошо, — сказала я и обняла его еще крепче.

Морвен молча сжал в ответ и не отпустил сразу. Мы стояли в обнимку еще несколько минут. Потом каким-то единым решением осторожно опустили руки и сели как до этого.

Мы пили остывший и не очень вкусный чай, но ни один из нас не пошевелился, чтобы налить новый.

— Рина.

— Да?

— Я боюсь, что, если с тобой что-то случится, я снова останусь там. Один.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чём он.

Там. В пустоте. За стеной. Внутри проклятия.

Сердце у меня сжалось так сильно, что пришлось вдохнуть медленно и глубоко.

— Ты не останешься, — горячо воскликнула я.

— Это обещание?

— Это угроза. Если ты ещё раз посмеешь так думать я разозлюсь, сломаю седьмую ложку о твою голову и потом буду очень долго ругаться.

Он посмотрел на меня. И впервые за весь этот тяжёлый, горький вечер уголок его рта дрогнул. Еле заметно. Но я увидела.

— Семь? — уточнил он.

— Я не веду точную статистику.

— Ведёшь.

— Не сейчас.

Он кивнул. И это была его версия согласия жить дальше.

Когда я наконец вернулась к себе, было далеко за полночь.

Я не стала сразу ложиться. Села за стол, открыла дневник, давно я что-то там не писала, и долго смотрела на чистую страницу.

Потом взяла ручку и вывела:

День 39.

Вирен. Кто мог плохо подумать о тихой милой мачехе?

Я думала, что злюсь. Оказалось, злюсь мало. Гораздо больше хочется пойти и лично объяснить ей, что трогать мою ваниль — это плохая жизненная стратегия.

Морвен сегодня сказал, что боится остаться там, если со мной что-то случится.

Я не знала, что можно разбиться на тысячу кусочков и одновременно стать сильнее. Оказывается, можно.

А еще мы обнимались на кухне.

Я остановилась. Посмотрела на строчку. Перечитала. И дописала ниже:

Это было не как в романах. Никто не рвал одежду, не целовал шею, не клялся под луной. Просто он обнял меня так, будто я самое дорогое сокровище. А сам впервые за долгое время не один.

И мне кажется, это важнее всех романов.

Я подумала ещё немного. Потом дописала:

Теперь он знает, что я рядом.

Теперь я знаю, что он боится потерять именно меня.

И назад дороги нет.

И уже совсем внизу, мелко, почти на полях:

Надо заказать новые ложки.

Глава 16. «Ужин без свидетелей»

После дня, в который тебя пытались испортить все, кому не лень, вечерний ужин с тёмным королём должен, по идее, восприниматься как что-то спокойное. Уютное даже. Почти отдых.

На деле это был не ужин.

Это была очень красиво сервированная катастрофа.

Потому что с утра и до самого вечера я думала только о трёх вещах.

Во-первых, о Вирен. О том, что все эти годы проклятие было не абстрактной злой судьбой, как я привыкла думать. А чьим-то решением, холодным и весьма злым расчётом. И мне хотелось кого-нибудь ударить с такой силой, чтобы у этой руки навсегда пропала охота трогать чужие жизни. Ладно. Не кого-то. Одну конкретную даму.