— Наутро вы были прокляты. Официально, конечно, это был магический срыв неизвестной природы. Неофициально не произошло ничего. Тишина. Эти двое остались при Вирен. Потом их тихо убрали с глаз, но не из замка.

Каэль выругался. Негромко, но так, что даже Берта уважительно подняла брови.

Морвен стоял совершенно неподвижно. Только пальцы на столе лежали слишком ровно. Слишком правильно. Как если бы внутри него сжалась невидимая пружина, и он стоял и изо всех сил делал вид, что все хорошо.

— Ты хочешь сказать, — произнёс он медленно, — что покушение на Рину может вести к Вирен.

— Я хочу сказать, что это первая реальная ниточка за шесть лет, — ответила Лейра. — И она очень дурно пахнет.

— Я бы сказала жестче, — пробормотала я.

Каэль выступил вперед:

— Я займусь этим.

— Нет, — сказал Морвен.

Все замолчали.

Король поднял взгляд на друга. И в этом взгляде не было эмоций. Ни злости. Ни боли. Ни даже холодного гнева, который хотя бы можно понять и объяснить. Там была чистая, безупречная, страшная ясность.

— Ими займусь я.

У меня под ложечкой неприятно заныло. Потому что когда он говорил так: очень ровно, очень спокойно, становилось по-настоящему страшно.

— Морвен, — осторожно начала я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня.

И именно в этот момент я окончательно осознала, насколько чудовищна его ситуация.

Любой другой человек в такой момент чувствовал бы ярость. Предательство. Боль. Ненависть. Хоть что-то. А он стоял, зная, что ниточка может вести к женщине, которую много лет называл семьёй, и не мог почувствовать даже права на собственное горе. Только понимал умом. Только видел логику. Только собирался действовать.

Это было хуже, чем если бы он кричал.

— Что? — спросил он.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что что тут скажешь? «Мне жаль»? От этой фразы не было бы толку. Не ему.

Поэтому я подошла к нему ближе. Совсем близко. Так, что Хельга перестала делать вид, будто режет лук, а Каэль стал смотреть в противоположную стену с той сосредоточенностью, с какой военные смотрят на карту перед боем.

Я просто взяла Морвена за руку. При всех. Совершенно неприлично. Совершенно не по этикету. Совершенно не ко времени. Но это было единственное, что имело смысл.

Он не отдёрнул ладонь. Не напрягся. Не удивился внешне. Просто чуть повернул кисть и сжал мои пальцы в ответ.

На кухне повисла тишина, в которой слышно было, как кипит суп в дальнем котле. Хельга увидела этот жест и не отвела взгляд. Просто стояла с ножом в руке, смотрела на наши руки и молчала. У неё было лицо человека, который понял всё раньше нас самих и теперь ждал, когда мы догоним. Она не улыбалась, но что-то в её глазах потеплело. Лейра, конечно, закатила глаза. Я спиной чувствовала, как она делает это с особым, медицинским цинизмом. Берта просто хмыкнула. По-доброму так.

Но мне было уже все равно. Я в одночасье перешла какую-то черту у себя в голове, которую создала себе сама. Которую Морвен преодолел гораздо быстрее меня. И сейчас я просто стояла и крепко сжимала руку мужчины, который стал для меня так много значить.

— Я рядом, — сказала я тихо.

Вот и всё. Просто факт. Самый полезный вид правды.

Морвен смотрел на меня. Глаза пустые, лицо неподвижное, но пальцы были тёплыми, живыми и крепко сжимали мою руку в ответ.

— Хорошо, — сказал он.

И если бы кто-то не знал нас так, как знала уже я, то никогда бы не понял, что это «хорошо» значит примерно столько же, сколько у нормального человека «спасибо, не уходи».

Дальше всё закрутилось очень быстро.

Каэль ушёл с двумя людьми за служками Вирен. Лейра закрылась у себя с архивами и тетрадями, чтобы вспомнить всё, что может о той зиме. Хельга отправила близнецов наводить порядок в кладовой и резать только все, что не взрывается и не шевелится.

Я осталась на кухне. И вот тогда меня стало накрывать.

Когда шум схлынул. Когда все разошлись по задачам. Когда в моих руках оказался обычный пучок петрушки, который надо было мелко нарубить к ужину. Когда нож начал стучать по доске, а голова вдруг опустела.

Нож в моих руках остановился.

— Не думай, — сказала Хельга, не поднимая головы от мяса.

— Я не думаю.

— Врёшь.

— Да.

— Тогда режь и думай руками. Это полезнее.

Я глубоко вдохнула. Рубить петрушку действительно проще, чем разбираться с собственным страхом. Петрушка хотя бы не смотрит на тебя спокойными глазами и не заставляет сердце биться в сумасшедшем ритме.

Работа спасала. Всегда спасала. Лук требует внимания. Мясо — времени. Соус — терпения. Когда у тебя на плите три кастрюли, а под рукой нож, мир хоть ненадолго снова становится управляемым.

Почти.

— Рина.

Я подняла голову. Передышка была недолгой. Морвен вернулся на кухню.

Слишком часто для короля он стал тут появляться. Это нарушает мое душевное спокойствие! Для человека, которого ещё месяц назад невозможно было представить здесь, среди муки, горячих котлов и криков Хельги. Ну, невозможно же работать в таких душераздирающих условиях…

— Да? — максимально вежливый голос, я же профессионал.

— Ужин сегодня подай позже.

— Почему?

— Мне нужно допросить тех двоих.

Я вытерла руки о фартук. Посмотрела на него внимательнее. Кашлянула, но решила уточнить:

— Ты хочешь, чтобы я была рядом?

Пауза. Он явно задумался.

— Нет, — наконец ответил Морвен.

И добавил после секунды:

— Но я хочу прийти потом к тебе.

Ох.

Ну вот почему он так делает? Почему говорит простые вещи таким тоном, что внутри сразу становится мягко, горячо и невозможно?

— Хорошо, — сказала я.

— Ты не должна ждать.

— Я всё равно буду.

Он чуть прищурился. Совсем немного. Почти незаметно. Но это был его вариант удивления.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Потому что ты потом всё равно придёшь сюда. Или в столовую. Или просто будешь ходить по замку с лицом человека, который очень не хочет никого убивать, но может передумать. А я не люблю, когда ты так ходишь.

Уголок его рта дрогнул. На полмгновения. Почти ничего, но я увидела.

— Это было наблюдение или забота? — спросил он.

— Это было раздражение.

— Понял.

— И немножко забота.

— Тоже понял.

Да что ж такое.

Я снова уткнулась в петрушку, потому что, если бы посмотрела на него дольше, могла бы начать говорить что-нибудь слишком честное, а кухня, как мы уже поняли, не лучшее место для таких разговоров.

Он ушёл. Я продолжила резать. Хельга молчала минуты две. Потом очень спокойно сказала:

— Если ты ещё раз так врежешь ножом по доске, ты прорубишь стол.

Я посмотрела вниз.

Да. Столешница ощутимо пострадала.

— Прости, — сказала я столу и погладила его. Интересно, так ли вот прямо едет крыша, или нужны еще какие-то симптомы?

— Ему не легче, — буркнула Хельга. — Всем здесь от твоих переживаний один ущерб.

Но в голосе её не было ни злости, ни упрёка. Только усталое, почти материнское ворчание.

Ждать пришлось долго.

Ужин я не смогла подать ни рано, ни поздно. Морвен не пришёл. Прислал через Каэля короткое: «Не ждите.» Я, разумеется, не послушалась. Отнесла наши порции на кухню поела кое-как, убралась, чтобы занять чем-то руки и голову. Потом отмахнулась от Лейры, которая предлагала второй отвар и сон, и заперлась на кухне под предлогом «нужно довести желе». Желе, кстати, было уже идеальным. Но кто кроме меня это знает?

Хельга ушла первой. Потом близнецы. Потом даже Берта, что уже само по себе было дурным знаком, если Берта покинула кухню раньше полуночи, значит, ночь решила быть особенной.

Я осталась одна. Ну, почти.

Грим, конечно, тоже был здесь. Лежал у очага, положив свою большую лохматую голову на лапы, и время от времени открывал один глаз, чтобы убедиться, что я всё ещё на месте и ничего интересного не происходит. У меня было подозрение, что Морвен оставил его в качестве охраны. Мало кто способен справиться с такой собакой, если она защищает своих, а Грим был очень умным и очень преданным.