— Рина.

— Что?

— Если ситуация станет опасной, вы уедете.

Я посмотрела на него так резко, что у меня хрустнула шея.

— Нет.

— Это не обсуждение.

— Это как раз обсуждение, Морвен, потому что я уже здесь, и я никуда не уеду.

— Вы уедете, если я прикажу.

— Попробуйте.

Он посмотрел на меня. Я на него. Ветер бился в окна, чайка орала, а мы стояли посреди северной галереи и мерялись упрямством. Прекрасный день.

— Вы не послушаетесь, — сказал он наконец.

— Конечно нет. Я солиренка. У нас непослушание в крови.

— У вас ещё и безрассудство в крови.

— А у вас в крови идиотские идеи про то, что можно меня куда-то отправить, и всё само собой решится.

— Я пытаюсь вас защитить.

Я шагнула к нему. Сама не заметила как.

— А я не хочу, чтобы меня от вас защищали. Я хочу быть рядом. И если кто-то полез в мои специи, это не повод отправлять меня домой, это повод крепче запереть кладовую и, может быть, сломать пару чужих рук.

Пауза.

— Это была фигура речи? — спросил Морвен.

— Это было обещание.

Он смотрел на меня долго. Спокойно. Почти бесстрастно. Но я уже знала: чем спокойнее он снаружи, тем внимательнее думает внутри.

— Вы боитесь? — спросил он.

— Да.

— Почему остаетесь?

Я рассмеялась тихо и очень зло.

— Серьёзно? После всего? Вы правда задаёте этот вопрос?

— Да.

— Потому что вы здесь, Морвен. Потому что я уже не могу сделать вид, что вы для меня просто работа. Потому что кто-то должен стоять между вами и этой дрянью. Потому что, если я уеду, я всю жизнь буду знать, что сбежала. И потому что… — я осеклась, прикусила язык, но было поздно.

Он ждал. Просто стоял и ждал, как умеет только Морвен. Не торопя, не давя. И это было хуже любого допроса.

— И потому что? — тихо спросил он.

Я закрыла глаза на секунду. Открыла. Встретилась с его взглядом.

— И потому что мне не всё равно, что с вами будет.

Вот. Не «люблю». Не «жить без вас не могу». Просто «не всё равно». В моём исполнении это было почти признание. На его языке, вообще приговор.

И он понял. Конечно понял.

— Мне тоже не всё равно, — сказал он.

Очень ровно. Очень спокойно. Без надрыва и пафоса. Так, как будто констатировал факт. Но я-то уже знала цену этим его фактам. «Мне не всё равно» в устах человека, который шесть лет жил с «мне всё равно», звучало громче любого крика.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри опять поднимается то самое опасное тепло. Глубокое. Тихое. Настоящее.

— Морвен.

— Да?

— Вы понимаете, что после таких фраз у меня снова начнут гореть каши?

— Тогда я распоряжусь увеличить запас овсянки.

Я закрыла лицо руками и тихо застонала.

— Вы невозможный человек.

— Знаю. Вы часто повторяете.

— Я ещё и не такое буду повторять.

— Не сомневаюсь.

Он сказал это так спокойно, что я рассмеялась. И в этот раз он не отвёл взгляд. Смотрел, как я смеюсь, как морщится нос, как выбиваются кудри из-за уха. Смотрел так, что мне пришлось стиснуть пальцы в кулак, чтобы не сделать что-нибудь ужасно глупое. Например, подойти ещё ближе. Или самой взять его за руку. Или вообще забыть, что в мире существуют Тарен, менталисты и опасность.

К счастью, мир сам напомнил о себе.

Из дальнего конца галереи донеслись шаги. Быстрые, уверенные. Каэль.

Он появился из-за поворота с лицом человека, который уже принял несколько решений и ни одно не сулит окружающим ничего хорошего.

— Ваше Величество. Рина. Простите.

Это «простите» в устах Каэля означало примерно «сейчас всё станет хуже».

— Что? — одновременно спросили мы.

Каэль посмотрел на Морвена, потом на меня, потом на окно, словно выбирая, кому сообщать плохие новости первым. Выбрал, как водится, обоим.

— В кладовой нашли ещё один след. Проверили магией. Не эльморский.

— А чей? — спросила я.

— Кто-то из своих., — ответил он мрачно.

И вот тут до меня дошло в полной мере.

Одно дело — внешняя угроза. Эльмор, менталисты, принцессы, политика. Это страшно, да. Но понятно. А вот когда кто-то лезет в твои специи изнутри. Из тех, кто ходит с тобой по одним коридорам, ест один хлеб, говорит на одном языке, кланяется тому же королю — это уже другое.

Это не угроза. Это гниль.

Морвен ничего не сказал. Даже лицо не изменилось. Но в воздухе рядом с ним стало холоднее. Едва заметно. Совсем чуть-чуть. Как бывает перед снегом.

— Каэль, — сказал он.

— Да, Ваше Величество.

— Никого не выпускать из замка без проверки. Никого не впускать без моего ведома. Кухню закрыть. Запасы пересмотреть полностью.

— Уже делаю.

— Лейру к нам.

— Уже послал.

Он повернулся ко мне.

— Рина. С сегодняшнего дня вы никуда не ходите не одна. Ни на кухню, ни в свою комнату, ни в кладовую. Если вам это не нравится, можете считать, что я злоупотребляю властью.

— Вы злоупотребляете властью, — сказала я автоматически.

— Хорошо. Значит, мы поняли друг друга.

И вот тут, именно в этот момент, я вдруг отчётливо поняла две вещи.

Первая: он действительно напуган. Настолько, насколько человек в его состоянии вообще может быть напуган. Не за себя. За меня.

Вторая: дальше будет только хуже.

И, странное дело, вместо того чтобы испугаться сильнее, я почувствовала почти облегчение. Потому что неопределённость кончилась. Враг перестал быть тенью. Он был здесь. В замке. Рядом.

А значит, его можно было найти.

И если у меня к этому моменту ещё оставались какие-то иллюзии насчёт «может, само рассосётся», то они закончились там же, в северной галерее, между морем за окном, Каэлем с лицом палача и Морвеном, который стоял слишком близко и говорил слишком спокойно.

Война началась по-настоящему.

Глава 13. «Опасная ваниль»

Вот вы когда-нибудь задумывались, что происходит с человеком, когда он узнаёт, что в его специях кто-то роется? Нет? А я вам скажу. Это не делает жизнь спокойной и размеренной. Особенно в замке, где у тебя есть проклятый король, менталисты за горизонтом и повар, который слишком громко думает, слишком быстро говорит и совершенно не умеет бояться вовремя.

Я, например, сперва не испугалась. Сперва я разозлилась.

Это вообще моя базовая настройка на всё, что мне не по нутру. Кто-то полез в мои специи? Ярость. Кто-то решил, что можно отравить или испортить мою кухню? Ярость, умноженная на профессиональное оскорбление. Кто-то посчитал повара удобной слабой целью? Тут уже ярость с такой примесью мстительности, что впору закрывать дверь и не подходить.

Страх пришёл потом. Намного позже. Когда уже было поздно.

Но до того был целый день — злой, собранный, до скрипа решительный.

Кухню закрыли. Не в том смысле, что перестали готовить, конечно. Замок надо кормить, и даже суровые валькерийцы не способны питаться исключительно государственными тайнами и подозрениями. Но теперь у входа стояли два стражника, ещё один — у кладовой, и один — в коридоре, ведущем к запасам. Близнецы ходили с видом новобранцев тайной службы, которых вот-вот посвятят в страшную тайну, а Хельга, наблюдавшая эту картину поверх разделочной доски, выразилась кратко и ёмко:

— Идиотизм.

— Очень полезный, — возразил Каэль, лично проверяя запоры на дверях.

— Всё равно идиотизм. У меня капуста не режется быстрее от того, что на неё таращится вооружённый мужик.

— Зато яд в неё подсыпается медленнее.

На это Хельга ничего не нашлась ответить. А это, скажу я вам, случалось реже, чем солнечный день в Валькерии. Каэль, кажется, даже ухом повёл.

Лейра явилась через час после нашего разговора в галерее. С тетрадкой, двумя склянками, одной сумкой, туго набитой травами, и лицом, на котором крупными буквами было написано: «Я не спала, не ела, но сейчас научно докажу, что вы все тут неправы».