Тишина. Свеча горела. За окном шумело море.

— Это не контракт, Рина, — добавила Лейра тихо. — Это выбор. На всю жизнь.

Я сидела и смотрела на свечу. На маленький огонёк, который дрожал от сквозняка, и всё равно горел. Маленький. Упрямый. Живой.

— Лейра, — сказала я.

— Что?

— Когда можно провести ритуал?

Лейра посмотрела на меня. Долго.

— Ты даже не подумала, — сказала она.

— Нет.

— Даже секунду?

— Нет.

— Рина Соларис. Тебе только что сказали, что ты можешь стать слабее, болеть чаще и стареть раньше, и ты не подумала даже секунду?

— Лейра. Он шесть лет не чувствовал вкуса еды. Шесть лет не спал нормально. Шесть лет читал о специях, которые не мог попробовать. Шесть лет считал секунды, в которые был живым, и у него набралось — сколько? Полчаса? Час? За шесть лет — час жизни. Остальное — пустота.

Мой голос не дрожал. Мои руки не тряслись. Мои глаза были сухими, потому что все слёзы уже вышли, все до одной, и осталась только ясность. Холодная, чистая, абсолютная ясность, как зимнее небо над Валькерией.

— Если я могу дать ему больше, — сказала я, — если я могу открыть эту форточку и оставить её открытой, чтобы он каждый день чувствовал ветер, запах моря, вкус каши и тепло собачьей шерсти, мой голос, мои дурацкие веснушки, то мне плевать на цену. Мне плевать, понимаешь? Я заплачу и не поморщусь.

Лейра молчала. Долго. Потом сняла очки, которые носила для чтения и без которых выглядела моложе и уязвимее, протёрла их краем рукава и надела обратно.

— Ты невозможная женщина, — сказала она.

— Знаю.

— Ритуал можно провести через неделю. Мне нужно подготовить… многое. Расчёты, отвары, защитные контуры на случай, если проклятие ударит в ответ.

— Неделя. Хорошо. Что нужно от меня?

— От тебя нужно две вещи. Первое: не сдохнуть до ритуала. Ты сегодня выложилась в ноль, и если будешь каждый день готовить на таком уровне, тебя не хватит. Готовь с обычной магией, как раньше. Корица, шафран, розмарин. Нормальный режим. Персональный маркер — только на ритуале.

— А второе?

— Второе: рассказать ему. Всё. Про ритуал, про связь, про цену. Он должен согласиться. Добровольно. Иначе не сработает.

Я кивнула. Рассказать ему. Легко сказать. «Морвен, я хочу магически привязать себя к вам на всю жизнь, чтобы вы могли чувствовать вкус овсянки по утрам. Согласны?»

Ну, по крайней мере, скучно не будет.

— Лейра.

— Что ещё?

— Спасибо. За всё. За отвары, за книги, за «ты невозможная», за то, что сидишь со мной на полу и ешь варенье из банки. За всё.

Лейра фыркнула. Встала. Собрала свои книги и тетради.

— Не благодари. Это профессиональные отношения.

— Это дружба.

— Это профессиональные отношения, которые включают совместное поедание варенья на полу и периодическое спасение жизни. В некоторых культурах это называется дружбой. В моей это называется «пациентка довела меня до ручки, и я смирилась».

Она ушла. Я осталась одна, со свечой, с морем за окном и с ощущением, что мир, который пять недель назад был простым и понятным стал чем-то совершенно другим. Чем-то огромным, страшным и прекрасным. Как куриный бульон, который светился золотом и пах любовью.

Я открыла дневник.

День 36. Куриный бульон. Персональный маркер. Четыре минуты сорок секунд.

Он сказал: «Без вас недостаточно.»

Лейра сказала: ритуал через неделю. Связь на всю жизнь. Цена — часть меня.

Я согласна.

Я даже не думала. Я сошла с ума? Да, плевать!

Каэль заслужил шесть пирожков.

P.S. Завтра нужно рассказать Морвену про ритуал. Мне страшно.

Как ему скажешь: «Я хочу привязать себя к вам навсегда»? Какими словами? На каком языке?

Наверное — на языке еды. На единственном, который мы оба понимаем.

Глава 12. «Горькие специи»

На следующее утро я проснулась с ощущением, что меня всю ночь катали по лестнице в бочке, а потом для верности оставили сушиться на ветру.

Голова была тяжёлая, руки ватные, магический резерв напоминал пустой котёл после армейского обеда, а душевное состояние вежливо обозначалось словом «сложно». Очень вежливо. Потому что, если честно, внутри у меня сидели одновременно восторг, ужас, нежность, тревога и одна очень деятельная мысль, которая бегала кругами и вопила: ты что творишь, Соларис?!

Я села на кровати, завернувшись в одеяло, и уставилась в окно.

За окном был Валькерхольд. Серое небо. Серое море. Серый камень. Очень бодрит по утрам. Особенно когда ты провела предыдущий день, фактически признавшись в любви куриному бульону, а вечером выяснила, что через неделю можешь добровольно привязать себя к проклятому королю на всю жизнь.

Да. Обычное утро. Совершенно.

Я опустила ноги на пол, нащупала носки, натянула их и сказала сама себе вслух:

— Так. Сегодня ты не падаешь в обморок. Не жжёшь кашу. Не признаёшься никому ни в чём повторно. И ведёшь себя как нормальный человек. Обычный день, обычный человек, поняла?

Пауза.

— Хотя бы внешне. Ну, постарайся, а!

Это уже звучало более достижимо.

На кухне было тихо. Не в том смысле, что никого не было, нет. Хельга месила тесто, близнецы таскали мешки с мукой, Берта чистила что-то корнеплодное и подозрительное. Но после недели с эльморской свитой, дипломатических обедов и банкетов это всё равно ощущалось как тишина. Домашняя, рабочая, своя.

Грим лежал у очага и, услышав мои шаги, поднял голову. Посмотрел. Вильнул хвостом один раз. Тяжело, достойно, как и подобает существу его габаритов. Потом встал, подошёл и ткнулся носом мне в бедро. Какой же он милый, вот честное слово.

— Доброе утро и тебе, приятель, — сказала я, почесав его за ухом.

Грим закрыл глаза и тихо фыркнул. Ему было прекрасно. Его жизнь вообще была устроена правильно: спать, есть, любить хозяина и периодически выпрашивать мясо у меня. Никаких менталистов, ритуалов, романтических катастроф и пригоревших каш.

Завидовала ли я собаке? Недолго, но очень искренне.

— Ты сегодня двигаешься, как старая бабка после ярмарки, — заметила Хельга, не отрываясь от теста.

— Спасибо, очень поддерживает. Ты, как всегда, само очарование, Хельга.

— Это просто очень ценное замечание. Ты опять не спала?

— Спала. Немного. Кажется. Нет-нет, я уверена!

Хельга посмотрела на меня внимательнее. Потом на Грима, который приподнял свою пушистую собачью бровь. Потом снова на меня.

— А где король?

— В столовой, вероятно. Где ему ещё быть утром?

— Мгм, — сказала Хельга, и это её «мгм» означало примерно столько же, сколько у нормального человека длинная лекция с таблицами и выводами.

— Что? — насторожилась я.

— Ничего.

— Хельга.

— Ничего. Просто пёс обычно приходит к тебе после завтрака. Сегодня он ждёт тебя до завтрака. Значит, хозяин уже отправил его. Или отпустил. Или не стал удерживать. А это значит…

Она помолчала, выразительно глядя на меня.

— Это значит, что вы обе, — вставила Берта из своего угла, — ведёте себя как курицы перед дождём.

— Мы не курицы, — огрызнулась я.

— Ну да, — пробормотала Берта. — Одна горит, другая шипит, а толку одинаково.

Берта сегодня была в ударе. Хельга неожиданно хмыкнула. Близнецы дружно сделали вид, что ничего не слышали. Они вообще за последние недели выработали удивительный инстинкт: если вокруг начинается женский разговор с подтекстом, лучше немедленно стать частью мебели.

Я вздохнула.

— Ладно. Где моя каша?

— Уже варится, — сказала Хельга. — И я лично стояла рядом, пока она не дошла до нужной консистенции. Чтобы ты опять не начала смотреть в одну точку и думать о чём-нибудь неприличном.

— Я не думаю ни о чем таком неприличном, потому что я очень приличная!

Хельга посмотрела на меня так, что я почувствовала себя на редкость глупым ребёнком. Потом перевела взгляд на Грима, он лежал, закрыв глаза лапами. По-моему, пес тут был умнее всех вместе взятых. Потом она снова посмотрела на меня.