— Конечно.

Иногда я её ненавидела. Чаще всего, совершенно заслуженно.

Завтрак прошёл... странно.

Понимаете, не было драмы, было просто именно как-то не так. Словно мир за ночь сдвинулся на полшага влево, и всё осталось прежним, но это была лишь иллюзия.

Я вошла в малую столовую с кашей, и Морвен уже сидел за столом. Обычный утренний король: камзол тёмный, волосы светлые, лицо ровное и спокойное. Только вот голову он повернул ко мне ещё до того, как я поставила тарелку. Сразу. Как будто услышал не шаги, а ощутил присутствие. И я ведь теперь понимала, что он не ждал кашу, а ждал именно Рину с тарелкой.

Проклятье, как же быстро человек привыкает к тому, что его ждут.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь держаться нейтрально.

— Доброе утро, — ответил он.

Я поставила перед ним завтрак. Сегодня с магией, но обычной, мягкой, безопасной. Немного корицы, немного мёда, немного утреннего уюта. Без экспериментов. После вчерашнего ни у меня, ни у Лейры не было желания каждый день устраивать магический прорыв уровня «светилось ползамка». Да, я бы и не смогла.

Морвен взял ложку, попробовал и на несколько секунд замер.

Я внутренне подобралась. Потому что после вчерашнего любое промедление с его стороны воспринималось как: «сейчас что-то будет». Очень хочется когда-нибудь дорасти до человека, который на всё реагирует спокойно. Но, боюсь, для этого я просто не предназначена.

— Сегодня корица, — сказал он.

— Да.

— Мягче, чем обычно.

— Я убавила на щепотку.

— Почему?

Я села напротив, разгладила салфетку на коленях и только потом ответила:

— Потому что после вчерашнего не хотела бить вас сразу всем спектром.

Он посмотрел на меня своими красивыми глазами. Интонация отсутствовала. Но я уже знала, как читать маленькие паузы между словами.

— Это разумно, — сказал он.

— Спасибо. Хоть кто-то в этой комнате считает меня разумной.

— Здесь три живых существа, включая Грима.

— Грим считает меня источником мяса. Это не засчитывается.

Грим из-под стола тихо стукнул хвостом. Возразить ему было нечего.

Морвен ел. Я ела. Мы молчали. И в этом не было неловкости. Вот что пугало сильнее всего. Раньше тишина между нами была либо рабочей, либо тяжёлой, либо наполненной недосказанностью. Теперь она стала... естественной. Как будто мы давно так сидим по утрам. Как будто мне всегда положено быть напротив него, а ему — ждать, когда я принесу тарелку.

Это было опасно. Для сердца. Для разума. Для профессиональной дистанции.

Особенно для профессиональной дистанции. Она у меня за последние дни и без того последнее время пошатнулась.

— Рина, — сказал Морвен после нескольких минут.

— Да?

— Сегодня вы устали меньше, чем вчера.

Я подняла глаза.

— Вы сравниваете степень моей усталости по дням?

— Да.

— Зачем?

Он чуть склонил голову. Его обычный жест. Только теперь я слишком хорошо знала, что этот жест означает внимание, а не просто вежливое слушание.

— Потому что это влияет на еду. И на вас. И, следовательно, на меня.

Логично. Как всегда логично. И всё равно почему-то это звучало слишком... лично.

— Сегодня не будет бульона с признаниями, — сказала я сухо.

— Жаль, — ответил он так же сухо.

Я уронила ложку.

Просто уронила. Она звякнула о край тарелки, потом о стол, потом бесславно съехала мне на колени, а я сидела и смотрела на Морвена с чувством, будто на меня только что уронили потолок.

Он поднял бровь. Еле заметно. Но поднял.

— Это была шутка? — спросила я с подозрением.

— Возможно.

— Морвен.

— Да?

— Вы становитесь опасны.

— Я король. Это входит в должностные обязанности.

Я уставилась на него, потом фыркнула и рассмеялась, а он просто продолжал есть кашу с тем же невозмутимым лицом, словно не делал сейчас со мной что-то абсолютно необычное.

Даже не знаю, что бесило сильнее: то, что он шутил так сухо, что половина двора наверняка не замечала, или то, что я уже начала различать оттенки его этого сухого юмора лучше, чем собственное настроение по утрам.

Когда человек начинает понимать шутки проклятого короля по микродвижению брови, с ним уже всё. Можно заворачивать в простыню и нести, или везти.

После завтрака я направилась к себе с твёрдым намерением хотя бы полчаса полежать, прежде чем снова идти на кухню. Намерение было прекрасное, разумное и прожило ровно до второго поворота в коридоре.

Потому что за вторым поворотом меня ждал Каэль.

Стоял, как всегда, так, будто случайно занял собой половину прохода и совершенно не понимает, почему людям приходится его обходить.

— Рина.

— Каэль. Если вы сейчас скажете «нужно поговорить», я сделаю вид, что внезапно оглохла.

— Нужно поговорить.

— Проклятье.

Он пропустил мою реакцию мимо ушей с тем выражением, с каким люди пропускают мимо ушей лай собаки, если знают, что собака не укусит.

Мы зашли в малый кабинет. Я села, даже не дожидаясь приглашения. Ноги держали не так чтобы твердо. Каэль остался стоять. Он вообще сидел так редко, что иногда мне казалось: если посадить Каэля на стул, стул сочтёт это личным оскорблением и развалится.

— Что случилось? — спросила я.

— На кухне нашли кое-что. Вы там были с утра?

— С утра до завтрака? Конечно была. Я там работаю. И что значит нашли кое-что?

— Того, что там еще вчера не было.

Я выпрямилась.

— И что там не было?! Каэль, прекратите говорить уже загадками!

Каэль положил на стол маленький свёрток. Аккуратно развернул ткань. Внутри лежал сероватый порошок.

Мне не понравился один его вид. Сразу. Есть такие вещи, которые ты ещё не опознал, но уже чувствуешь: дрянь.

— Нашли у кладовой, где вы держите специи, — сказал Каэль. — Следы на полу. На ручке. На мешке с сахаром. Немного. Почти смыли.

Я наклонилась, понюхала и мгновенно отдёрнулась.

— Что это за мерзость?

— Надеялся, что скажете вы.

Я стиснула зубы. В нос ударила сухая, металлическая, почти меловая вонь. Не яд, это точно. Но что-то очень знакомое по академическим пособиям гильдии.

— Подавитель, — сказала я медленно. — Не сильный. Не смертельный. Но если бы попал в еду или в мои рабочие смеси, магия бы пошла криво. Или сдохла совсем. Зависит от дозы.

— То есть проверка, — подытожил Каэль.

— Или предупреждение.

Он кивнул. Лицо его не изменилось, но в этом и была проблема. Когда у Каэля не менялось лицо, обычно это означало, что внутри него уже кто-то мысленно ломает чужие кости.

— Кто знал, где вы храните специи? — спросил он.

— Все, кто работает на кухне. Хельга. Близнецы. Берта. Вы. Лейра. Иногда Грим, но у него лапы, и он вряд ли умеет открывать мешки.

Каэль пропустил шутку мимо. Я не обиделась. Сейчас было не до шуток.

— Из посторонних?

— Никто. Я держу всё под замком. Даже корицу. Особенно корицу.

— Значит, либо кто-то свой, либо очень хорошо подсмотрели.

Мне стало холодно. Не валькерийским привычным холодком под каменными сводами. Другим. Тем, который идёт изнутри, когда вдруг понимаешь: всё по-настоящему. Не теория. Не «когда-нибудь Тарен заметит». Не «может быть, менталисты что-нибудь попробуют». Уже попробовали. Уже залезли на кухню. Уже тронули мои специи.

Мои специи.

Тут я окончательно перестала быть испуганной женщиной и превратилась в яростного кулинара. Это, надо сказать, состояние гораздо опаснее.

— Найду и убью, — сказала я спокойно.

Каэль посмотрел на меня. Оценил. Подумал.

— Очередность предлагаю обсудить позже. Пока без самодеятельности. Я уже удвоил охрану кухни.

— Каэль, я повар, а не государственная тайна.

— В этом замке вы и то и другое.

— Это не смешно.

— Я не шутил.

Вот за что я его любила. Не в смысле романтики, нет. В смысле надёжности. Если Каэль говорил «я не шутил», это значило, что он уже мысленно расставил людей, проверил двери и приготовился вырвать горло любому, кто сунется. Очень успокаивает. Если не думать, что сунуться могли изнутри.