— Где сахар? — спросила она с порога.

— В кладовой, — ответила я.

— Уже нет. Теперь сахар — у меня.

— Что?!

— И соль. И мука. И мёд. Всё порошкообразное, во что можно что-то подсыпать, не оставив следа, теперь будет сначала проходить через меня.

Я уставилась на неё.

— Ты решила стать главным кухонным тираном?

— Я решила не дать вам всем умереть от пищевого идиотизма. Разница есть, но тонкая.

Она деловито выгрузила склянки на стол, отодвинув корзину с луком. Хельга посмотрела на это молча. Очень молча. Так молча, что я мысленно приготовилась ловить склянки, когда они полетят обратно. Но Хельга сказала только:

— Если твои баночки будут стоять там, где я рублю мясо, я начну лечить ими сама.

— Если твой нож хоть на вершок приблизится к моим баночкам, — спокойно парировала Лейра, — лечить я начну уже тебя. И не травами.

Они посмотрели друг на друга. Несколько секунд на кухне стояла та особая атмосфера, что бывает перед грозой. Потом Хельга хмыкнула и подвинула разделочную доску на три пальца левее. Вот так в Валькерии и завязывается женская дружба. Через угрозы. Очень, знаете ли, логично.

День прошёл под знаком проверок. Я перебирала специи сама: каждую банку открывала, нюхала, иногда пробовала на кончике языка. Корица, кардамон, шафран, мускатный орех, ваниль, перец, гвоздика, сушёная цедра — всё моё сокровище, всё моё оружие, всё, что я холила и лелеяла так, как иные женщины холят драгоценности. Честно? Мне специи дороже любых каменьев. Их хотя бы в дело можно пустить.

Лейра сидела рядом и строчила что-то в тетради. Так прилежно, будто от этих записей зависело, взойдёт ли завтра солнце.

— Ты меня нервируешь, — сообщила я, когда она в третий раз деликатно кашлянула мне в локоть.

— Я наблюдаю.

— Ты дышишь мне в шафран.

— Если я перестану наблюдать, ты начнёшь нюхать всё подряд, пока не упадёшь. Я тебя знаю.

— Это была стратегия.

— Это было безрассудство.

— Ты же сама говорила, что я храбрая.

— Я ошиблась. Ты безрассудная. Очень обаятельно безрассудная, но сути это не меняет.

Я фыркнула и потянулась к банке с ванилью. Пальцы застыли в воздухе.

Запах был… не тот.

Мою ваниль я знаю лучше, чем иные люди — собственных родственников. Она пахнет мягко, сливочно, сладко, с тёплой древесной нотой, от которой внутри сразу становится тихо и правильно. А тут, под этим родным, знакомым ароматом лежало что-то ещё. Чужое. Сухое. Почти металлическое. Как если бы в тёплый хлеб закатали тонкую иглу.

— Лейра.

Она мгновенно выпрямилась.

— Что?

Я молча протянула банку. Лейра понюхала. Лицо её осталось прежним, но глаза сделались уже и острее. Она не чувствовала ваниль как я, но по моему лицу всё поняла.

— Это не то же самое, что утром в порошке?

— Нет.

— Но тоже дрянь?

— Тоже, — ответила я.

По позвоночнику протянулась холодная ниточка. Не страх ещё, нет. Просто знание. Утренний порошок у кладовой был не случайностью. Кто-то не просто крутился рядом. Кто-то уже добрался до моих рабочих запасов.

— Сколько? — спросила Лейра.

— Чуть-чуть. Если бы я не знала этот аромат наизусть, могла бы и не заметить.

— Что это сделало бы с едой?

Я покатала банку в руках, прикидывая.

— В малой дозе оно исказило бы магию. Эмоция ушла бы в сторону. В сильной — могло бы ударить по мне, и довольно болезненно. Не сразу. По накопительной.

Лейра очень медленно выдохнула.

— Замечательно.

— Я бы использовала другое слово.

— Я тоже. Но при страже стараюсь не выражаться так, как привыкла.

Мы обе посмотрели на стражника у дверей. Тот смотрел в стену с таким усердием, словно прямо сейчас пытался слиться с каменной кладкой. Очень старательный мужчина. Даже спина у него была — «я стена, я всего лишь часть интерьера, продолжайте».

— Каэль! — крикнула я.

Он возник так быстро, будто до этого стоял непосредственно за дверью и считал вдохи. Что, в общем-то, скорее всего, правда. Это же Каэль.

— Что?

Я протянула банку.

— Ваниль.

Нюхать он не стал. Умный мужчина. За что я его и ценю.

— И?

— В неё тоже подсыпали нечто.

Лицо Каэля приобрело то особое выражение, которое я про себя называла «ещё более каэлевским». Казалось бы, дальше уже некуда. Ан нет, есть. В такие моменты он напоминал боевой топор, которому только что сообщили: сейчас будет работа, много работы.

— Все запасы пересмотреть, — бросил он стражнику. — Всех, кто заходил в кладовую за последние сутки, — ко мне. И если хоть одна душа решит, что может выйти из кухни без проверки… в общем, я сам потом эту душу допрошу. Лично.

Стражник кивнул так энергично, что, кажется, едва не вывихнул шею. Исчез мгновенно.

— Это могли сделать и раньше, — тихо сказала Лейра, когда шаги стихли. — Не за последние сутки. Могли подложить ещё до усиления охраны.

Я перевела взгляд на банки. На аккуратный ряд моих специй. На корицу, шафран, ваниль, мускат. На всё то, через что я разговаривала с миром, лечила, любила, защищала. И вдруг меня захлестнула такая злость, что перед глазами потемнело.

— Нет, — сказала я очень тихо.

Лейра посмотрела на меня.

— Что «нет»?

— Всё остальное ещё можно пережить. Политику, Тарена, менталистов, даже проклятие. Но если кто-то думает, что может прийти сюда и загадить мне ваниль, то он сильно ошибся в устройстве мира.

Уголок рта Лейры дрогнул.

— Вот за это я тебя и люблю. За правильные приоритеты в жизни.

— Ваниль — это серьёзно.

— Я заметила.

К обеду я успела проверить почти всё и даже приготовить Морвену нормальную еду. Без подвигов, как велел Каэль. Без сияния, как велела Лейра. Просто хорошее, честное рагу с розмарином и мёдом. Безопасное, стабильное, проверенное. Морвен ел молча. Тридцать одна секунда. Чуть меньше, чем с бульоном, но ожидаемо: после такого прорыва и организм, и проклятие всегда откатываются. Мы с Лейрой это уже обсуждали.

Я сидела напротив и думала о том, как вечером скажу ему про ритуал. Про связь. Про цену. Ни одной путной мысли в голову не шло. Все фразы звучали либо как пункты брачного контракта, либо как магическая инструкция по эксплуатации жены.

В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю не в тарелку, а на его руки. На длинные пальцы, на тонкий шрам у большого пальца, на костяшки, которые белели, когда он крепче сжимал ложку.

Человек, который утром шутил про кашу. Человек, который вчера сказал: «Без вас недостаточно». Человек, которого через неделю я, возможно, привяжу к себе магически на всю жизнь.

Замечательный повседневный обед. Просто идеальный.

— Вы снова забыли есть, — заметил Морвен, когда проклятие уже закрылось, а я всё ещё ковыряла вилкой мясо.

Я подняла глаза.

— Что?

— За последние пять минут вы сделали два укуса. Обычно за это время — четыре.

— Вы считаете мои укусы?!

— Нет. Просто замечаю.

— Это ещё хуже!

Он смотрел на меня своим обычным спокойным взглядом.

— Вы устали.

— Комплимент или наблюдение?

— Наблюдение.

— Тогда не засчитывается.

Я всё же заставила себя съесть ещё пару кусочков. Под пристальным, совершенно не смущающим взглядом короля. Совершенно, знаете ли, не напрягает.

После обеда он задержал меня.

— Рина.

— Да?

— Сегодня не гуляйте поздно.

Я замерла.

— Куда не гулять?

— На кухню. Ночью.

Вот тут замерли уже мы оба. Потому что он произнёс это так, будто наши ночные бдения на кухне — такая же естественная часть здешнего мира, как море за окном или Грим у камина. И то, что он может попросить меня не приходить слишком поздно, ну, просто уточнение к расписанию.

— Это был приказ? — осторожно уточнила я.

— Нет.

— Тогда что?

Он чуть нахмурился. Тот самый почти незаметный жест, который означал: «я ищу формулировку, и все они меня не устраивают».